в общих спальнях. У каждого — кровать, тумбочка, кресло и маленький шкафчик у изножья. Пространство между двумя кроватями равно примерно двум тумбочкам: именно здесь постояльцы проводят весь день. У них нет даже общего обеденного зала (исключение — один мужской блок, примыкающий к столовой). Еду им подают на маленьких столиках возле кровати. Комнаты для досуга нет, если не считать крохотную неуютную комнатушку, в которую они никогда не заходят — даже чтобы принять гостей. По странной логике, которую никто так и не удосужился мне прояснить, физически крепкие старики находятся на первом этаже, ограниченно подвижные — на втором, а лежачие — на третьем. Последние совершенно не в состоянии двигаться; их кормят и моют, как младенцев; но это не мирное одряхление: лица старух, которых я видела, были искажены ужасом, отчаянием, застывшими в каком-то безумном оцепенении. Быть может, им действительно уже ничем не поможешь. Но по-настоящему поражает второй этаж. Многие из тех, кто частично утратил подвижность, в состоянии передвигаться по всему блоку; они могли бы выходить на улицу — но не в силах спуститься вниз по лестнице, а лифта нет, и потому они буквально заключены там. Таким образом, даже сад оказывается для них недоступным. Положение усугубляется тем, что вместе с ними размещают стариков, утративших контроль над телом, которые проводят весь день, сидя на санитарных стульях; они находятся в той же палате, что и остальные, тем самым приговаривая их к жизни в зловонной атмосфере. На первом этаже запахи и духота менее мучительны, но сердце сжимается при виде той апатии, которую вызывает жизнь в приюте. Доходит до того, что, как рассказал мне врач, даже многие физически здоровые мужчины испражняются в постели: «Общество взяло их на попечение, — объяснил он, — и они ставят на себе крест, доводя свою пассивность до крайности». (Я думаю также, что они живут с чувством обиды и мстят таким образом.) Целыми днями они сидят в кресле и ничего не делают. Я видела одного лежащего на кровати и вяжущего; еще двое сидели на кровати и играли в карты. И всё. Как мне сказали, лишь один из 20 читает газету. Некоторые изредка слушают радио. Даже когда им предлагают развлечения, они находятся в такой летаргии, что отказываются: однажды 40 женщинам предложили бесплатную автобусную экскурсию по окрестностям Парижа — согласились только две. Единственная форма досуга для них — ссоры: женщины особенно болтают, ссорятся, сбиваются в группки, заключают союзы и тут же их нарушают. Среди мужчин встречаются агрессивные и даже жестокие. Как и в Нантере, — да и повсюду, — при первой же возможности они берутся за выпивку. Ту часть пенсии, что не уходит на оплату их содержания, они тратят на красное вино. Это несложно: в округе хватает и кафе, и лавок с алкоголем. Летом их можно встретить сидящими на скамейках неподалеку, в объятиях с бутылками. Женщины тоже пьют. Возвращаясь вечером в приют в полупьяном состоянии, они затевают ссоры и драки.

Каждую среду в приют помещают новых постояльцев, им предстоит пройти медицинский осмотр; принимают только тех, кто еще в состоянии более или менее себя обслуживать. (Если впоследствии они становятся недееспособными, их оставляют[151].) Когда их всё же принимают, на это тяжело смотреть, сказал мне врач: они приходят с тревогой, ибо знают, что покидают мир живых. В этом месте их ждет лишь одно — ожидание смерти. Женщины, преодолев страх перемены, в целом адаптируются лучше мужчин. Они более общительные: их занимают сплетни, мелкие интриги. Мужчины же остаются замкнутыми и особенно остро переживают свое унижение. «Сначала, — рассказал мне один интерн, — я спрашивал у них, кем они работали раньше. Кто-то отвечал: контролер в метро, кто-то — разнорабочий… и начинали плакать. Тогда они были кем-то, они были мужчинами. Я понял. И больше не задаю вопросов». У многих из них и вовсе нет семьи. А если есть, то навещают их от одного до четырех раз в месяц.

Поразителен контраст между женщинами, живущими в общих спальнях, и теми, у кого есть собственная комната. Я видела четырех таких женщин: они следили за собой, читали или вязали, шутили с врачом. В просторной комнате на пять коек обитательницы показались мне почти веселыми; одна из них, в прошлом косметолог, была вызывающе накрашена, хотя у нее остался всего один зуб. В большой палате с тремя кроватями одна ухоженная и улыбчивая женщина обустроила себе личный уголок: два кофейных столика и целый садик на подоконнике. Похоже на то, что даже немного пространства и уединения способны преобразить их жизнь.

Самым чудовищным мне показалось нравственное забвение, в котором администрация оставляет этих людей. Если бы у них были комнаты, где можно собираться вместе, если бы им предлагали хоть какие-то развлечения, если бы кто-то занимался ими — они не скатывались бы с такой ужасающей скоростью по наклонной, превращающей их в одни лишь тела, в чистые организмы. Одна медсестра рассказала мне, что в следующем году планируется повысить уровень комфорта в приюте, обустроить комнаты для отдыха и т. п. Но тогда плата за проживание значительно вырастет. Больше всего нынешние постояльцы боятся того, что их могут переселить в пригороды Парижа, в Нантер или Иври.

В Соединенных Штатах положение обстоит не лучше. Социологи отмечают, что приюты и дома престарелых едва ли шагнули вперед по сравнению с прошлыми веками. В 1952 году комиссия по санитарным потребностям нации заявила: «Медицинские услуги для пожилых людей повсюду совершенно неудовлетворительны, как по качеству, так и по количеству». 10 июля 1965 года был принят новый закон под названием «Медикер», несколько его разделов были посвящены пожилым людям. Однако медицинское сообщество встревожилось столь активным вмешательством государства; знаменитого педиатра доктора Спока, согласившегося сотрудничать с властями по этому вопросу, многие объявили предателем. По-видимому, причина этого неприятия кроется в том индивидуализме и либерализме, которые прежде уже затрудняли в США принятие законов о социальном обеспечении[152].

Оказаться внезапно и бесповоротно выброшенным из разряда активных в разряд бездеятельных, быть причисленным к старикам, столкнуться с ужасающим сокращением доходов и резким падением уровня жизни — для подавляющего большинства это не просто социальный рубеж, но драма, имеющая тяжелые душевные и нравственные последствия. С особым трудом это переживают мужчины. Женщины живут дольше — и именно они, одинокие старухи, составляют наиболее обездоленный слой населения. Но в целом женщина легче, чем ее муж, приспосабливается к новому положению. Домохозяйка, хранительница домашнего очага, она — как крестьяне и ремесленники прошлого — не отделяет бытие от труда. Ни одно