– Он маньяк! – с неожиданной силой произнес Шелли. – Он полгода провел в смирительной рубашке. Он хочет утащить Эмеральду в свой безумный дом на болотах.

И, словно припомнив, он добавил:

– Она была замужем за Маркандом.

Пока мы вилками ели холодную тушенку прямо из банки, он рассказывал о странном меланхоличном архитекторе – Чарльзе Фостере Марканде. Тот спроектировал несколько крупнейших в Майами отелей, но два года назад работа ему вдруг опротивела. Марканд, подкупив ее родителей, женился на Эмеральде, с которой всего час-другой как познакомился в парке развлечений, и увлек ее в уродливое строение, которое он возвел на болоте среди акул и аллигаторов. По словам Шелли, он после брачной церемонии ни разу не заговорил с женой и не позволял ей ни покинуть дом, ни встречаться с людьми, кроме слепого слуги-негра. Похоже, что он видел в жене некую прерафаэлитскую грезу, а дом представлялся ему клеткой, в которой он запер заблудший дух своей фантазии. Когда девушка при помощи Шелли наконец сбежала, Марканд взбесился и добровольно сдался в сумасшедший дом. Теперь он возвратился и думал только о том, как бы вернуть Эмеральду в свой дом на болотах, а Шелли, может быть, даже искренне, был убежден, что виной неизлечимой болезни Эмеральды – присутствие мрачного маньяка.

В сумерках я оставил этих двоих, забаррикадировавшихся в белом склепе летнего дома, и двинулся в сторону реки, до которой, по словам Шелли, было полмили, в надежде выйти по ней к Мэйнарду. Оставалась надежда, что армия оцепила границы пораженной зоны, и солдаты, пройдя по моим следам, смогут выручить капитана и его умирающую жену.

Негостеприимность Шелли меня не удивила. Капитан выгнал меня в лес как приманку, в уверенности, что Марканд сразу же захочет узнать известия о бывшей жене. Пробираясь по темным хрустальным гротам, я ловил звук его шагов, но стеклянные чехлы деревьев пели и потрескивали на тысячу голосов – лес стал остывать с наступлением темноты. В просветы листвы я видел огромную расколотую чашу луны. Стеклянные стены вокруг отражали звезды огоньками мириадов светлячков.

К этому времени я заметил, что и моя одежда мерцает в темноте – тонкий иней на ткани ловил звездный свет. Циферблат моих часов пророс шипами, стрелки вмерзли в медальон из лунного камня.

К полуночи я вышел к реке – к потоку замерзшего газа, какой парит в туманностях Млечного Пути. Мне пришлось сойти с него, когда на поверхности открылись гигантские расщелины, и к Мэйнарду я вышел с окраины мимо передвижной лаборатории министерства сельского хозяйства. Трейлер, как и столы, и брошенное оборудование, покрылся густым инеем, а ветки в центрифуге снова расцвели блистающими самоцветами. Я подобрал забытый шлем, превратившийся в стеклянного дикобраза, и пробил им окно трейлера.

Белые крыши городских домов мерцали погребальными храмами некрополя, карнизы украсились бесчисленными шпилями и гаргульями, а между ними через улицы перекинулись кружевные арки. Морозный ветер гулял по дорожкам, на которых уже до пояса выросла чаща шипов, и брошенные автомобили утопали в ней, как покрытые броней ящеры в иле древнего океана.

Преображение шло все быстрее. Ноги мои облачились в огромные кристальные шлепанцы. Длинные шипы на подошвах позволяли ступать по мостовой, но и они вот-вот угрожали срастись с ее шипами и приковать меня к земле.

Последний вход в город был запечатан лесом и зарослями на дороге. Я захромал обратно на запад в надежде вернуться к капитану Шелли и наткнулся на чистый участок мостовой под разбитым окном ювелирного магазина. Грабитель разбросал по улице кольца с изумрудами и рубинами, броши и подвески с топазами и множество отдельных камней и технических алмазов – их россыпь холодно блестела под звездами.

Остановившись среди каменьев, я заметил, что кристаллы, наросшие на подошвах, плавятся и растворяются, как сосульки на внезапной жаре. Корка отваливалась кусками и без следа таяла в воздухе.

Теперь я понял, зачем капитан Шелли носил жене драгоценности и почему та хватала их с такой жадностью. Какие-то оптические или электромагнитные особенности камней, фокусировавших в себе свет, вызывали одновременно сжатие времени, и разряды света на их поверхности обращали вспять процесс кристаллизации. Быть может, этот дар времени и объясняет вечную притягательность драгоценных камней, а также барочной архитектуры и живописи? Затейливые медальоны и картуши, занимающие больше пространства, чем им бы причиталось, захватывают заодно и лишнее время, внушая ту уверенность в бессмертии, что ощущается в соборе Святого Петра или во дворце Нимфенбург. С другой стороны, архитектура двадцатого века с ее простыми прямоугольными фасадами, порождение чисто евклидова пространства-времени, – это архитектура Нового Света, уверенно смотрящего в будущее и безразличного к мукам смертности, терзавшим старую Европу.

Я поспешно опустился на колени и набил карманы камнями, насыпал их за пазуху и в манжеты. Я прислонился спиной к витрине, сидя на полукруге гладкой мостовой – в миниатюрном патио, окруженном призрачным садом кристаллов. Гладкие грани самоцветов, прижимаясь к холодной коже, как будто согревали меня, и через несколько минут я погрузился в тяжелый усталый сон.

Проснулся я в ослепительном солнечном свете, среди радужных храмов, брызгавших в позолоченный воздух сиянием преломленных лучей. Заслонив глаза, я откинулся на спину, вглядываясь в золотую черепицу крыш, как бы выложенную тысячами цветных камней, – я видел такое в храмовом квартале Бангкока.

Меня грубо встряхнули за плечо. Попытавшись сесть, я обнаружил, что чистый полукруг мостовой пропал, и тело мое распростерто на ложе из шипов. Быстрее всего они нарастали у входа в магазин – правая рука моя скрылась под массой игл-кристаллов, сраставшихся поверх кожи и доходивших уже почти до плеча. Перчатка из морозных призм не давала поднять руки, пальцы очерчивал радужный ореол.

Паника помогла мне приподняться на колени, и тогда я увидел бородача в белом костюме, присевшего у меня за спиной с дробовиком в руках.

– Марканд! – Я с криком приподнял самоцветную руку. – Бога ради!

Мой вскрик отвлек его от наблюдения за светящейся улицей. Сияние преобразило узкое лицо Марканда с маленькими живыми глазами, засыпало пестрой рябью его кожу и проявило яркие сине-лиловые тона бороды. Костюм его излучал тысячи спектральных полос.

Едва он повернулся ко мне, грохнул выстрел, и стеклянный покров двери распался инеем кристаллов. Марканд съежился за моей спиной, потом затащил меня внутрь через витрину. Когда ударил следующий выстрел, мы уже спотыкались о разграбленные прилавки: дверь сейфа осталась нараспашку, металлические денежные ящики валялись под ногами. Марканд захлопнул дверцу и принялся сгребать немногие завалявшиеся на полу камни.

Запихав их в мои пустые карманы,