заинтересовал сезон 1976 года, когда два антипода — Ники Лауда и Джеймс Хант — на протяжении всего года вели драматическую схватку за титул. Морган говорил: «Тут сценарий приукрашивать не надо, как мы обычно делаем. Скорее, наоборот, придется кое-где приглушить эмоции и немного причесать сюжет». Но сначала нужно было получить согласие Лауды. Хант умер в 1993 году, поэтому посвятить в свои планы оставалось только Ники. Лауда говорил:

Я в первый раз оказался в такой ситуации. Позвонил Питер Морган и спросил, можно ли со мной поговорить. Сказал, что хочет снять фильм, предупредил: «Вам это не понравится». Почему мне это должно не понравиться? «Потому что я пишу сценарий. Поверьте, вы не будете в восторге». А я подумал: «Он получил «Золотой глобус» или еще какую-то премию, наверное, парень знает, что делает». Потом Морган начал задавать мне вопросы, которым не было конца: мы встречались семь или восемь раз. Когда он стал пороть какую-то чушь, я забеспокоился.

Поэтому попросил его прочитать мне отрывок, чтобы я имел хоть какое-то представление о фильме. Он открыл ноутбук и сказал: «Ладно. Итак, вы запрыгнули в Ferrari, пристегнули ремни, повернули ключ и поехали». Тогда я спросил: «У вас что, крыша поехала? В гоночной машине Ferrari нет никакого ключа, там кнопка. И я не могу сам пристегнуть ремни. Если вы собираетесь снимать такую хрень, то лучше сразу бросить эту затею. Ведь получится сплошное вранье». После этого забеспокоился уже Питер и принялся засыпать меня вопросами о технических деталях, чтобы все выглядело правдоподобно.

Постепенно заручившись доверием Лауды, Ховард и Морган перешли к следующему важному шагу — поиску актера на роль такой легендарной личности. Как считали многие кинорежиссеры, немец на роль австрийца не подходит из-за разницы в акценте и скрытой неприязни двух наций. А если актер по типажу будет похож на фашиста из фильмов про Вторую мировую, шансов на успех и вовсе не останется.

Ховард был американцем и не понимал таких тонкостей. Ему сразу же приглянулся Даниэль Брюль. В свою очередь, и актер из Кёльна[103] сразу ухватился за такую возможность, хотя трудностей она сулила не мало, ведь сыграть предстояло живую легенду автоспорта. Брюль вспоминал:

Я прекрасно понимал, что Ники — очень прямой человек. Достаточно было послушать любое интервью или увидеть его по телевизору. Я сказал Рону и Питеру, что мне обязательно надо с ним пообщаться. Но я не знал, захочет ли этого сам Ники, и вообще, нравится ли ему проект и то, что играть его буду я. Он австриец, а я немец — они не очень-то нас любят, как и мы их. В любом случае я не хотел его беспокоить, все же он очень занятой человек. Поэтому попросил дать ему номер моего телефона — вдруг позвонит? Звонить сам я не посмел.

В один прекрасный день в шесть утра — да-да, вы правильно прочитали! — раздался звонок, я увидел код +43 и понял, что звонят из Австрии. Снял трубку, и Ники в своей неповторимой манере велел мне приехать в Вену — только налегке, с ручной кладью, — вдруг мы не поладим, и тогда я смогу запросто, как он выразился, «умотать». Вот я и приехал без багажа. Через некоторое время он сказал: «Ладно, ты славный малый; пожалуй, можешь еще немного остаться». И я пошел в магазин и купил себе рубашку.

С этого момента лед тронулся. Мне показалось, что это случилось сразу, минут через 15. Я вдруг перестал нервничать и бояться открыть рот в присутствии такого выдающегося человека, как Ники. Я расслабился. Удивительно, как этот человек, с виду довольно холодный и сдержанный, мог быть таким откровенным. Мы говорили обо всем на свете: о страхах, смерти, тщеславии и уязвимости. Я очень благодарен Ники за то, что он охотно обсуждал со мной любую тему.

Его готовность дать откровенный ответ на вопрос меня поразила: среди актеров в жизни такого не услышишь. Да я и сам веду себя иначе. В актерской среде это принято называть дипломатичностью, и без нее порой никуда. Я бы сказал — это вранье, которое пускают в ход, боясь быть откровенными. В попытке избежать конфликта избегают говорить правду. Ники — полная противоположность во всех отношениях.

Лауда был особенным, поэтому я им так восхищался. Ведь искренность — не менее сильная черта характера, чем храбрость и сила духа, которые он проявил, борясь с последствиями аварии. Я думаю, честность в общении с другими людьми требует еще большей отваги. Это меня поражало. Даже если разговор предстоял сложный и нужно было сказать что-то нелицеприятное, Ники никогда не юлил. Выкладывал все начистоту, приправляя правду австрийским, порой мрачноватым чувством юмора.

Иногда я от него такое слышал, что просто рот открывал от изумления. Как-то раз Лауда давал интервью в прямом эфире, и молодая журналистка спросила, что он сделал для нашего фильма. Ники сказал, что не сделал ничего, только устроил барбекю, а потом придвинул лицо со следами ожогов вплотную к камере. Невероятно. По-моему, это на редкость здравый подход к тому, что с ним случилось. Лучшим оружием Ники было его удивительное чувство юмора.

В процессе работы над фильмом мне пришлось задать ему так много сложных вопросов, что лезть глубже в его жизнь я не хотел: уже узнал достаточно. Мы много говорили, Ники рассказывал мне в том числе про свою авиакомпанию. Но самое удивительное, что он разрешал мне присутствовать на важных и интересных деловых встречах. Относился к этому совершенно спокойно. После переговоров шептал мне: «Этот — идиот» или «А тот — придурок: ни черта не понимает». Занятный опыт быть свидетелем крупной сделки — точную сумму сейчас не вспомню, но речь шла о больших деньгах, ведь он тогда продавал свою компанию.

Лауда говорил на английском с характерным резким акцентом, и в паддоке его передразнивали больше остальных пилотов «Формулы-1». Поскольку фильм «Гонка» снимали на английском, казалось логичным предположить, что именно на этом языке Брюль будет общаться с Лаудой. Даниэль говорил:

Нет, мы с ним говорили только на немецком. В английской версии фильма мне было проще: я не так сильно чувствовал, что я немец, а не австриец. Естественно, я знал, что придется делать дубляж на немецком, и уже непросто, ведь австрийцы заметят все неточности в моем немецком акценте.

В Австрии меня немало критиковали. Когда в Вене узнали,