Помнил Витька, что он будто ударил мать теми словами. Сникла она, и на лице ее, как вчера, застыла, виноватость. Не горюй, улыбнулась, нам и без отца хорошо. Но будто подменили ее с той поры. Редко когда при Витьке смеялась она потом беззаботно и никогда не драла его за провинности неведомо как попавшей к ним в дом офицерской портупеей.

Узнал Витька в конце концов, отчего завелась в безмужичьей избе эта диковинная вещь: забыл у них портупею приезжавший к родственникам в Степановку пехотный лейтенант — его отец. Но было то спустя не один год. А в памятный тот день, когда не получил он на свой вопрос вразумительного ответа, мать пошуршала в сундуке сбереженными на черный день рублевками, сбегала в магазин и принесла шоколадных конфет.

Праздник был в доме. Никогда после не ел Витька так много сладкого (мать пугала, что выпадут зубы), но в чем другом не знал отказа своим желаниям. Мать добывала ему, как у соседских ребятишек, добрую одежду и как-то, бог знает на какие лишние в те годы деньги, исполнила вовсе уж немыслимую просьбу: купила Витьке велосипед.

Она будто боялась, что он упрекнет ее своим безотцовством, и оттого, может быть, не сказала ничего худого, когда, играючи одолев семь классов, в восьмой Витька не пошел и не пытался, как сверстники его, поступить в техникум либо в училище. Вершил он с того времени дома дела за хозяина и взял на себя всю мужскую работу.

Ворошил Витька в памяти негромкие события прошлых лет, сравнивал до времен постаревшую мать с той, давней, и точно не она это была, что колотилась день-деньской на колхозной работе, а вечером, при случае, могла переплясать в веселой компании любую в Агаповке бабу. Не прежней стати была она теперь, и уже не прежней стала легкая некогда походка. Огрузла и заметно ссутулилась, жила незаметно: доярка — в колхозных списках, по документам в сельсовете — мать-одиночка, жаловалась все чаще на боли в груди, а ночью, когда затихала деревня, не спала, ждала из клуба Витьку и, должно быть, слушала сторожкую ночью тишину да то, как стучало одышливо ее перегоревшее впустую сердце.

Солнце после полудня слиняло в белое пятно.

Околоток, в котором жил Витька, перемогал жару несуетно и тихо. Но подходило время обеда. Во дворе кузнеца загомонили девчонки. В пустовавший теперь старый дом его перебрались вчера от деда Прони приехавшие на уборку горожанки. Охали они дрожливо, взухивали (наверно, умывались студеной водой), но вот поднял кто-то голос до визга. Видно, заметила не в меру раздетая девчонка вороватый из-за забора взгляд какого-нибудь парня и подняла панику. Однако кричала она без особого осуждения, а скорей — с ликованием, что есть у нее чем остановить на себе привередливый мужской глаз.

Из лога к воротам своего дома поднялся Саша Рыжий. Он потоптался у калитки, точно размышлял, что делать, и побрел к Витьке.

— Курортнику привет. — Саша Рыжий помахал грязной рукой. — Загораешь? — спросил и сел на бровку придорожной канавы.

— Сами решили. Спасибо.

— Я, положим, ничего не решал, — взъелся вдруг Саша Рыжий. — Мне без тебя даже вздохнуть некогда, Аким Петрович как с цепи сорвался. Два дня положил на профилактику. Я ему — успеем, кричу, еще солома с полей не убрана. Что пахать? А он ни в какую. «Исполняй, — шумит, — как велено!»

— Ну, это полдела. Запарка будет, когда пахать станете. Вдвоем воротить придется. — Витька с деланной горечью покачал головой: жаль, мол, но он теперь не помощник, ему, мол, дай бог со своей бедой управиться. — Бабы говорят, в суд на меня подали.

Саша Рыжий устало отмахнулся:

— Слушай их. Особенно Настю мою.

Видно, был Саша Рыжий с женой в больших неладах сейчас. Он будто искал, как вольнее поставить ноги, елозил сапогами по краю канавы и сел к Витьке боком. Отворачивал Саша Рыжий лицо, прятал под глазом синяк.

Синяк тот, ровно бы ненароком, был замазан нигролом и все-таки проступал у переносицы нехорошей багровостью. Не знал еще Витька, отчего опять затеялась война дома у Саши Рыжего, но вот кончилась она, как всегда, для него неладно. Пострадал он опять и, видно, был после семейного сражения немедленно лишен места на супружеской кровати и ночевал на сеновале. Из-под кепки торчала сухая травинка, помят и неприбран он был, как если бы только что вернулся из дальней поездки с походными, где придется, ночевками.

Осточертело Саше Рыжему бездомное положение, угнетал его спешный ремонт, и он, должно быть, пришел к Витьке, чтобы уговорить его сбегать в магазин и составить ему вечером компанию.

Саша Рыжий пожаловался Витьке, что Клавку не узнать.

— Как подменили, — сказал. — Рвет и мечет.

— И что же?

— А ничего, — вздохнул Саша Рыжий и, видно, уверился бесповоротно, что не склонить ему сейчас Витьку идти в магазин. Он посидел минуту-другую молча. «Отдыхай», — сказал, еще раз вздохнул и обреченно побрел домой.

Витька вышел в сени. Тут было прохладно, терпко и свежо пахло от приставленного в угол полынного веника. Несмятые на разобранной постели простыни, казалось, сохранили утренний холодок. Мать, уходя на работу, постелила ему все чистое, сменила наволочку на подушке и кинула под нее несколько былинок душицы. Чуть внятный аромат ее пробивался сквозь запах полыни.

Детские сны, помнил Витька, были связаны у него с этим запахом. Но не видел он теперь никогда тех то жутких, то радостных снов и засыпал летом каждую ночь, едва коснувшись подушки. Уставал летом Витька.

Он не помнил, когда еще в страду выдавалось, как сейчас, свободное время. Спать бы! Но не заснет, знал, и бесцельно стоял около разобранной кровати.

Утром Витька проснулся, как всегда в эту пору, рано, встать хотел, да вспомнил, что отставлен он от трактора, и только ворохнулся, чтобы лечь поудобнее.

Ничто не угнетало Витьку. За самоуправство оштрафовать его могли либо лишить премии, но не находил он ни в том, ни в другом наказании ничего для себя неприятного. Был уверен — сядет