помогая людям выбираться из-под завалов. Любо-дорого было смотреть, как она берет на руки детей и успокаивает их своими песенками, своим веселым голосом. Она души не чаяла в детях и говорила, что, спасая их, спасает то хорошее, что еще будет в жизни. Она была очень умна.

– “Габино, если когда-нибудь тебя спросят, скажи, что Стремительная Эстрельита была святой”, – процитировал он не слишком уверенно, смущенный то ли религиозным подтекстом, то ли кощунственностью этого заявления.

Известные ему святые приняли смерть, и Эстрельита вскоре последовала их примеру. В Мадриде оставалось все меньше детей, поскольку семьи, у которых были средства или просто желание, вывозили их из города. Некоторых отправляли в Советский Союз в уверенности, что там им будет лучше, чем в фашистской Испании. Других увезли во Францию.

И все-таки не все уехали в эвакуацию. Находились родители, которые научили детей рыскать после налетов по разрушенным зданиям в поисках еды или чего-нибудь, что можно обменять на еду. Эстрельита выуживала их из руин, по-матерински браня. Но стоило ей уйти, как те снова устремлялись к развалинам. Голод вынуждал их.

Однажды трое малышей попытались сдвинуть деревянные балки над ванной комнатой, от которой не осталось ничего, даже стен, одна чугунная ванна. Все случилось очень быстро: Эстрельита глянула наверх, увидела, что вся конструкция вот-вот обрушится, и рванулась к детям. И тут же раздался грохот. Эстрельита успела вытолкнуть детей из-под балок.

Когда подбежали люди, малыши сидели в пыли, заходясь от кашля. Старший зажал в грязном кулаке кусок мыла. Эстрельита лежала, придавленная тяжелым карнизом, и Габино понял, что она мертва, еще прежде чем ее достали. Она смотрела в небо красными глазами, превратившимися от удара в горящие вишни, губы тоже окрасились кровью. И все равно она была прекрасна.

Те малыши стали искуплением Эстрельиты. Лучше думать так, а не что она погибла из-за куска мыла. Я стиснула кулаки, содрогаясь от беспомощности. Ополченцы не стали ни о чем расспрашивать. К тому времени каждый уже успел потерять кого-то, кого любил. Я еле слышно шепнула “Спасибо”, и трещины в стенах впитали мой шепот.

До чего же мне не хватало Вевы! Заморосил дождь – мир скорбел вместе со мной. От мысли, что я обещала Веве позаботиться об Эстрельите, разрывалось сердце. Я вспоминала наши вечера, шутки, вино, запахи пудровых духов, табака и пота, пропитавшие тесную квартирку на площади Куатро-Каминос. Эстрельита не узнает, что это из-за нее я вступила в Национальную конфедерацию труда. Я рассердилась на Веву – за то, что она так далеко, и за то, что она отказывается помочь Невидимой библиотеке, через которую мы могли бы обмениваться весточками. Почему Вева нас покинула? Такая сильная, такая яркая… Но она исчезла. А теперь в Мадриде осталась только я, да и город непоправимо изменился.

Мы погрузили оставшиеся книги, я поздравила Анхеля с окончанием работы и вернулась в пансион. На плаву меня держала только ярость. Когда Карлос спросил, что случилось, я не смогла вымолвить ни слова и несколько часов проплакала, прижавшись к нему. Мне так хотелось увидеть Эстрельиту, пусть даже придавленную балкой, чтобы проститься с ней. Никто уже не прощался с мертвыми, слишком их было много. В ту ночь я выплакала все свои слезы и все свои воспоминания. Лицо Эстрельиты, ее смех изгладились из моей памяти, и, попытавшись через несколько дней представить ее себе, я увидела лишь смутное пятно, вновь обретшее ясные очертания спустя годы, когда я безуспешно искала ее могилу. Я защищалась от воспоминаний об Эстрельите, пока не решила, что она заслуживает памятной доски, – и тогда, может быть, в будущем, кто-нибудь вспомнит ее песни.

Когда Один принес крысу, мы поняли, что у его хозяев закончились запасы. Однако тетя Пака по-прежнему добывала провиант относительно легко, и мы питались не так плохо, как иные соседи, чьи лица уже приобретали зеленовато-желтый оттенок церковных свечей. Так что щедро поднесенную котом крысу мы выкинули.

Весной 1937 года люди начали падать духом. Правительственные силы казались все более разобщенными, а мятежники все более сплоченными, хотя Франко добивался единства, сажая в тюрьмы и казня непокорных, среди которых было много старинных друзей моего отца. От лозунга “Один народ, одна страна, один вождь” отец постарел на десять лет и почти полностью поседел.

В Париже под девизом Arts et Techniques dans la Vie moderne[117] открылась Всемирная выставка, и в ней приняло участие республиканское правительство. В испанском павильоне разместили произведения искусства, критикующие войну, а настоящей сенсацией стал черно-белый гигант свободного от обязанностей директора музея Прадо, посвященный бомбардировке Герники. Я смотрела в газете на репродукцию лошади, вывалившей язык в предсмертном крике. Я знала, как чувствует себя эта лошадь. Мы все это знали. Это была не лошадь, а Стремительная Эстрельита с затуманенными кровью глазами. Теперь, когда я не могла вспомнить лица подруги, ее единственным образом для меня стала эта лошадь.

– По-моему, ужасно, – восклицала тетя Пака. – Разве нельзя было нарисовать один глаз рядом с другим? Кажется, не очень сложно изобразить все так, как есть! Если ребенок в детском саду так нарисует, воспитательница просто порвет рисунок.

– Можно подумать, красные никого не бомбят, – сказал дон Херманико. – А когда бомбят их, сразу жаловаться.

– Ну-ну, дорогой мой Херманико, давай не будем преувеличивать, – отозвался дон Фермин. – Художник критикует войну в целом.

– Никакой войны не было бы, если бы переворот сразу увенчался успехом, – фыркнул дон Херманико. – Но теперешние военные ни на что не годятся.

Вскоре тетя куда-то ушла. Вернулась она с хлебом, сыром и жалобами, что ополченцы припрятывают лучшие куски для себя. Однажды я видела, как ворона пытается отнять еду у кота, и теперь эта сцена вспомнилась: моя тетушка – та самая ворона, способная на такое, чего я и представить себе не могла.

Из-за газетной репродукции “Герники” я снова почувствовала себя виноватой. Не могла отделаться от мысли, что это я накликала беду, во второй раз найдя “Книгу Антихриста”, которая так и лежала в нише под кроватью. Дом едва ли не каждый день сотрясали близкие взрывы, и одна из половиц под кроватью отскочила. Пытаясь водворить ее на место, я обнаружила под ней пустоту. Туда я и спрятала, тщательно обернув, “Книгу Антихриста”, пачку писем тети Лолиты, свое старое издание “Четырех сестер” и завязанное в полотняный платок жемчужное кольцо.

После я не отваживалась доставать “Книгу Антихриста”, опасаясь навлечь на нас новые несчастья. Я чуть не уничтожила проклятую книгу, узнав о смерти Эстрельиты. Утешительно думать, что знаешь виновника всех бед. Сколько раз мне хотелось признаться Хосе