страх внутри меня, который бил меня в грудь. Я не была какой-то гребаной девицей в беде. Я была побеждена, я была сломлена, но я была сильнее, чем он когда-либо мог себе представить. Я спасала себя, а не кто-либо другой.

Его зубы задели мочку моего уха:

— Теперь тебе это нравится, не так ли?

От этого нападения меня охватила тошнота. Я была не в его власти. Я больше не принадлежала ему.

Может быть, я никогда и не принадлежала.

Я заглянула глубоко внутрь себя, ища ту частичку, которая, должно быть, когда-то любила этого мужчину. Может быть, когда он был в том особом состоянии между детством и возмужанием. Назад, когда он не боялся, что его прогонит мой отец, который угрожал разорвать его на части. Когда он служил мне спасением, когда я больше всего в этом нуждалась. Он был тем, кто показал мне, что я важна, что я действительно важна для кого-то, для него... Но именно Шон показал мне, что я должна быть важна для себя.

Я не могла сказать, что никогда не принадлежала ему, потому что так оно и было. Когда-то я любила Кэша, когда была юной и наивной и цеплялась за каждое его слово, затаив дыхание, с сияющими глазами. Когда его не поглощала идея быть тем, кем он не был. Когда мы поздно вечером катались, положив мои ноги на приборную панель его машины, а его рука лежала на моем бедре — нервно продвигаясь между моих бедер, но никогда не двигаясь вперед — потому что он уважал мои границы.

Тогда он видел во мне человека. А не хрупкий предмет, который он держал в руках сейчас. Не как вещь, которой он мог бы злоупотреблять снова и снова, предполагая при этом, что я никогда не пойму, что заслуживаю лучшего. Мы не были такими уж разными, он и я. Мы пережили огромную потерю, такую, которая чуть не сломала нас. Наш фундамент для мира был построен в Саути, с людьми, которые научили нас постоять за себя, потому что это был единственный человек, на которого мы могли положиться — и прямо сейчас? Это была самая правдивая вещь, которую я когда-либо знал.

— Ты однажды сказал мне, что я не могу убежать от того, кто я есть, ты помнишь это? — спросила я задыхающимся шепотом.

Его блуждающий дикий взгляд остановился на мне, за его зелеными глазами назревала война, когда он встретился с моими карими, ища что-то.

— Да.

Прислонившись к стене, я попыталась удержаться на ногах. Трение моих движений о его тело привлекло его внимание, и, как идиот, он заглотил наживку.

— Ты был прав, — я наклонилась вперед, мои губы оказались в нескольких дюймах от его. — Я не могу убежать от того, кто я есть.

Мое сердце бешено колотилось в груди, как только он начал спускаться. Его взгляд был прикован к моим губам, желая и ожидая того, что больше никогда не повторится: разрешения.

— Но ты тоже не можешь, — сказала я, нанося последний удар одним убийственным ударом, добавив: — Ты жалкий кусок дерьма.

С этими словами я поднял колено со всей физической силой, на какую была способна, учитывая близость наших тел, чертовски надеясь, что попала в цель.

Он взвыл, его руки отпустили мои. Костяшки моих пальцев царапнули стену, но боль едва отразилась в моем сознании из-за лающего крика, который он издал, когда отшатнулся назад, обхватив себя руками.

Страдание и гнев, вспыхнувшие в его глазах, заставили меня вздрогнуть, но я не отступила от своей решимости.

— Ты гребаная сука, — пробормотал Кэш, его тело согнулось вдвое в талии и скривилось от боли.

Он стукнул себя сжатым кулаком по внешней стороне бедра, изрыгая поток проклятий и пытаясь взять себя в руки.

— Я никогда не забуду, откуда я родом, так что не совершай гребаную глупую ошибку, недооценивая меня, — подчеркнула я, ткнув пальцем в воздух.

Он наткнулся на стену, держась за нее одной рукой, а другой все еще прижимая к себе яйца.

Я не испытывала к нему жалости, даже отдаленно. В последний раз он использовал уловки и чувство вины, и с меня хватит.

— Теперь я собираюсь спросить тебя снова — почему ты здесь?

Он оскалил на меня зубы.

— Пошла ты, Ракель.

Он плюнул в мою сторону, ударив сжатым кулаком по стене.

— Ты хочешь знать, почему я оказалась в Челтенхэме, а я хочу знать, почему ты здесь. Теперь либо ты мне все расскажешь, либо я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда ни во что не смог засунуть свой член.

Он уже был недееспособен и уязвим, и я чувствовала себя дерзкой. Я искренне верила, что смогу справиться с ним в его раненом состоянии.

— Попробуй, Черри. Рискни.

— Я не боюсь тебя, Кэш.

Ложь выскользнула из меня с такой силой, что я сама почти поверила в нее.

— Глупо.

— Почему?

— Потому что я стану твоим самым большим кошмаром, если понадобится.

Я почти поверила ему... почти. Я фыркнула, закатив глаза.

— Ты весь такой горячий, Тобиас. Ты много болтаешь, — я отошла от него, закидывая ремень сумки на плечо. — Но я больше не слушаю. Так что, сделай мне одолжение и отвали.

Когда я была ребенком, мой отец говорил мне, что нельзя никогда ни к кому поворачиваться спиной, когда уходишь от драки. Вы убедились, что они опущены, и они оставались опущенными до тех пор, пока вы не оказались вне поля их зрения, а они — вне вашего. И если они не ложились, вы давали им повод для этого, стимул, наносили телесные повреждения настолько гротескные, что воспоминание об этом будет преследовать вас вечно.

Но я искренне не верила, что Кэш не способен на то, что он сделал дальше.

Он бросился на меня, как молния на металлический столб посреди поля, когда я завернула за угол здания, чтобы войти внутрь. Мое тело рванулось вперед, когда он врезался прямо в меня, мои ладони смягчили удар. Сначала в коленях возникла раскаленная добела боль, и я поняла, что джинсы поддались. Я почувствовала, как теплая струя крови поднимается к поверхности. Я всем весом рухнула вперед; кожа на ладонях содралась. Я перевернула их, чтобы осмотреть повреждения, по моим запястьям забарабанила дробь, когда кровь заполнила белые борозды от царапин на ладонях.

Я почти забыла, что он был надо мной, когда смотрела на боевые раны, и слова моего отца звучали в моей голове. Я не могла примирить то, что