Едва сдерживаюсь, чтобы не разбить телефон о стену. Но я слишком его люблю… Смартфон свой!

– Заткнись и просто купи билет! – рычу я сквозь зубы, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

– Скажи мне, Дон, и каково это трахать свободную женщину?

– Я её не трахал! Ни разу! – Из меня это вырвалось неожиданно. Слишком неожиданно… С Микеле нас связывала странная, запутанная близость. Мы часто ненавидели друг друга, но братская любовь была сильнее. А потом… этот старый ублюдок, наш отец, решил отойти от дел, и мне пришлось провести черту между нами, четкую красную границу между Доном и его правой рукой. – Купи билет и прекрати раздавать советы!

– Да, Дон!

Не дожидаясь очередной колкости, обрываю связь. Сука…

Спустя пару минут телефон вибрирует, оповещая о новом сообщении.

Микеле в сети

Она мне нравится еще больше, раз не дала тебе! Вылет завтра в девять утра. У тебя есть еще одна ночь, неудачник!

Швыряю телефон об пол, не в силах больше это выносить. Одна ночь. Всего одна ночь, но что она может изменить…

Я плетусь по коридору. Каждый мускул пронзает усталость, но это не физическое истощение. Всю свою жизнь я думал, что у меня нет души, но теперь я чувствую её. И она измотана, истерзана. Ноги, словно ватные, еле несут меня.

Вхожу в свою библиотеку, оглядываясь, словно ища здесь ответы на вопросы, терзающие меня. Запах старых книг, обычно такой успокаивающий, сейчас кажется терпким. Подхожу к своему любимому креслу, и обессилено опускаюсь в него. Кожа холодит мою разгорячённую кожу.

На столике рядом лежит книга. Та самая, что я начал читать несколько недель назад, но так и не смог дочитать. Беру ее в руки и открываю на том месте, где заломан краешек страницы.

– Бывают иные встречи, совершенно даже с незнакомыми нам людьми, которыми мы начинаем интересоваться с первого взгляда, как-то вдруг, внезапно, прежде чем скажем слово, – еле слышно шепчу я, водя пальцем по строкам.

Сквозь тишину библиотеки, прорывается еле слышный звук – легкое шлепанье босых ног по паркету. Замираю, когда дверь, ведущая в коридор, бесшумно приоткрывается, и в щели показывается она. Ангелина.

Она стоит в дверях, хрупкая и беззащитная. В моей толстовке. Её глаза… красные и опухшие от слез. Я оказался не прав. Она рыдала.

– Билет на твое имя выкуплен. Завтра ты будешь дома, – говорю я ровным голосом, стараясь не выдать бушующее внутри отчаяние. – Вот только, тебе придется провести еще одну ночь здесь. И это не мое желание, так получилось. Ближайший рейс отправляется только утром.

Она молчит, но я вижу, как её взгляд мечется по комнате. Ангелина обхватывает себя руками, крепко сжимая своими хрупкими пальчиками толстую ткань толстовки на своих плечах. Дрожит. От холода ли?

И я бы искренне хотел как-то загладить свою вину перед ней. Я бы хотел никогда не слышать тех слов, что она сказал мне… но я всё заслужил.

– Ты читаешь, – неожиданно произносит она, бросив взгляд на книгу в моих руках.

Я машинально захлопываю её. В детстве книги были моим убежищем, моим единственным другом. Я крал их из семейной библиотеки, рискуя навлечь на себя гнев отца. Прятался под одеялом, проглатывая страницу за страницей, пока весь мир вокруг погружался в сон. Отец… он не понимал. Что за наследник мафиозной империи, зарывшийся в романы? Он презирал мою страсть, называл её глупостью, считал, что книги сделают из меня слабака.

Ангелина подходит ближе и невесомо проводит подушечками пальцев по обложке. Прикасается так нежно, словно гладит живое существо.

– В жизни всё временно, – произносит она на русском, нежно поглаживая золотые буквы имени автора. – Если всё идёт хорошо – наслаждайся, это не будет длиться вечно. Ну а если всё паршиво – не кисни, это тоже не навсегда.

И почему все твердят, что русский язык грубый? Для меня сейчас нет ничего мелодичнее, ничего более завораживающего, чем эти слова, хоть я и не понимаю ни единого слова. Ангелина любезно переводит их для меня, добавляя:

– Моя любимая цитата у Достоевского. Тебе нравятся его романы?

Я не отвечаю. Просто откладываю книгу на столик.

– Ты стесняешься этого? – спрашивает Ангелина, глядя на меня так пронзительно, словно видит меня насквозь. – Не нужно! Книги могут многое рассказать о человеке, стоит только открыть одну из тех, что лежит на полке в его шкафу. А если человек не читает, то о нём и сказать нечего.

Она стоит передо мной, такая маленькая и хрупкая, но такая сильная и мудрая. И я понимаю, что она видит во мне то, что я сам давно перестал видеть. Настоящего меня.

– Я бы хотел сейчас остановить время, – признаюсь я, и в моем голосе звучит такая неприкрытая тоска, что мне самому становится страшно, – чтобы оставить тебя в своем доме навечно. Чтобы завтра никогда не наступило.

– Зачем? – тихо спрашивает Ангелина, словно боясь нарушить хрупкую тишину, повисшую между нами. – Чтобы продолжить свои безумные игры?

– Нет, – выдыхаю я, отрицательно качая головой. Слова застревают в горле комком отчаяния. – Чтобы каждое утро просыпаться и чувствовать этот аромат красных яблок, видеть, как танцуют солнечные зайчики в твоих угольных волосах, пока ты пишешь книгу, сидя у окна. Чтобы просто быть рядом и каждый день молить тебя о прощении за то, что я натворил! И я надеюсь, что ты никогда не простишь меня, чтобы я как можно дольше молил тебя, стоя перед тобой на коленях. До конца своей жизни.

Неожиданно она садится мне на колени, лицом к лицу. Её пальцы мягко запутываются в моих волосах, проводя по отросшим, непослушным прядям.

Мне никто не гладил по голове, не перебирал волосы… никто, только моя мама. И Мария, но только потому что я сам просил ее об этом.

– Ты… ты только что… – её голос дрожит, не решаясь озвучить то, что она так боится сказать.

Я теряюсь. Никогда и никому не говорил таких слов. Никогда не чувствовал ничего подобного.

– Я просто знаю, что без тебя… я не смогу. Ты была права. Ты стала моей зависимостью. А зависимость так не хочется терять, её хочется…

– Беречь и хранить, – одновременно произносим мы. И я добавляю:

– Словно самое драгоценное сокровище.

Ангелия смотрит мне в глаза и тихо шепчет:

– Поцелуй меня. Поцелуй меня, Сальваторе. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

Madonna, grazie 29 …

Не раздумывая, я наклоняюсь ближе и целую её. Не нежно. К черту нежность! Я целую её жадно