ей раствориться в чужих иллюзиях. И всё же оттолкнуть его совсем, вот так, сразу, я уже не могла.

Фридрих приблизился медленно, неслышно ступая по навощённому паркету, и остановился в двух шагах, глядя на меня с той самой теплотой, от которой у меня перехватывало дыхание. Лицо его, красивое и благородное, даже в усталости сохраняло ту внутреннюю строгость, что всегда отличала его от прочих. Глаза — ясные, серо-голубые — светились неподдельной радостью за меня.

— Правильно ли я понимаю, Надежда, — произнёс он тихо, но твёрдо, с лёгким швейцарским акцентом, который всегда придавал его речи особую музыкальность, — что всё прошло успешно? Вы... ты... получила диплом?

Я подняла на него взгляд, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и ответила, чувствуя, как каждое слово ложится на сердце тяжёлым, но необходимым грузом:

— Да, Фридрих, всё прошло успешно. Я вскоре покину Цюрих, как только получу все документы. Сразу же отправлюсь на родину. Мой долг меня зовёт.

Он кивнул, не отводя глаз, и в этом кивке было столько понимания, столько тихой грусти, что у меня внутри всё сжалось. Он всегда понимал меня лучше, чем я сама порой понимала себя в этом новом теле.

— Я рад за тебя, — сказал он просто, и голос его прозвучал искренне, без тени упрёка. — Желаю тебе удачи во всём, что ты задумала. Россия... она ждёт таких, как ты.

Я поблагодарила его, склонив голову в лёгком поклоне, и он, помедлив мгновение, добавил, чуть понизив голос, будто доверяя мне тайну:

— Я надеюсь, наши пути вскоре снова пересекутся. Ведь я тоже собираюсь в Россию. Я надеюсь, ты не откажешь мне во встрече, Надежда.

Сердце моё ёкнуло. Я посмотрела ему прямо в глаза — долго, не отрываясь, чувствуя, как между нами повисла та невидимая, но ощутимая пауза, полная невысказанного.

— Фридрих, — ответила я наконец, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё трепетало, — я не смогу тебе отказать во встрече. Но, возможно, лучше её не искать.

Мы стояли так, глядя друг на друга, и время, казалось, замедлило свой бег. В его взгляде было столько тепла, столько надежды и боли одновременно, что я едва сдерживалась, чтобы не протянуть руку и не коснуться его щеки. Но я знала: нельзя. Нельзя позволить этому огню разгореться снова.

— В любом случае, — произнёс он наконец, голос его стал чуть ниже, но всё таким же твёрдым, — я желаю тебе только самого доброго. Всего самого светлого, что только может быть в этой жизни.

Мы слегка поклонились друг другу — по-европейски сдержанно, но с той внутренней теплотой, что не нуждалась в словах. Я повернулась и пошла прочь по коридору, чувствуя спиной его взгляд, тяжёлый и ласковый одновременно. А он, проводив меня глазами, перехватил вдруг взгляд Софьи, стоявшей чуть поодаль. Та, бедняжка, умучённо улыбнулась, кивнула ему едва заметно и тотчас отвернулась, будто стесняясь собственной радости или, напротив, вины. Щёки её вспыхнули лёгким румянцем, а пальцы нервно перебирали край шали.

Я постаралась выкинуть эти мгновения из головы — решительно, как ненужные бумаги в огонь. У меня теперь была реальная цель, чёткая и ясная, как утренний свет над Лимматом. Я знала, куда и зачем двигаюсь: в Петербург, к сестре, к борьбе за право быть врачом, к той жизни, где я смогу спасти не одного-двух, а сотни женщин, изменить ход вещей, который история уже однажды написала иначе. Эти моменты — лишь тени прошлого, которое мне не суждено повторить.

Тем же днём, едва вернувшись в свою комнату, я отправилась на телеграф и, дрожащей рукой заполнив бланк, послала весточку Полине: «Скоро прибуду в Петербург. Жди. Всё благополучно». Сердце моё билось чаще от предвкушения. А вечером, когда за окном снова закружил лёгкий снег, я уже принялась укладывать вещи: складывала платья, книги, конспекты, бережно заворачивая в бумагу склянки с лекарствами, которые могла пригодиться в пути. Комната, ещё недавно казавшаяся мне пристанищем на время болезни, теперь выглядела опустевшей, готовой к новому этапу.

Пока я ходила от сундука к столу, дверь тихонько скрипнула, и вошла Софья. Она стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу, с той самой неловкостью, что я уже научилась читать в её глазах.

— Неужто ты так торопишься, Надин? — спросила она мягко, почти умоляюще. — Может, стоило ещё немного обождать? Хотя бы до весны...

Я остановилась, посмотрела на неё внимательно и решилась. Сердце подсказывало: пора поговорить откровенно, без недомолвок, которые только множат боль.

— Софьюшка, — сказала я, подходя ближе и беря её за руки, — я же вижу, тебя что-то мучает. Но ты всё никак не решаешься сказать мне прямо. Говори же, милая. Я слушаю.

Она потупила глаза, густо покраснела и принялась мять в пальцах кружевной платочек, будто тот мог подсказать нужные слова. Губы её дрожали, а голос, когда она наконец решилась, прозвучал едва слышно:

— Мне... мне очень нравится Фридрих, понимаешь? — выдохнула она, поднимая на меня виноватый взгляд. — Раз уж между вами всё кончено, Надежда...

Я улыбнулась — искренне, от всего сердца, чувствуя, как внутри меня разливается странное облегчение. Не ревность, не обида — только радость за неё, за них обоих.

— Конечно, Софьюшка, — ответила я твёрдо, сжимая её пальцы. — Я искренне желаю тебе, чтобы у вас с Фридрихом всё получилось. Я никак ничем не буду препятствовать меж вами. Пусть так и будет. От всего сердца.

Она вскинула голову, глаза её расширились от удивления.

— Ты совсем не сердишься? Совсем никак?

— Нет, нет, что ты, — засмеялась я тихо, качая головой. — Я нисколько не сержусь. Я даже рада. По-настоящему рада.

Софья замерла, не веря своим ушам, и вдруг спросила, всё ещё краснея:

— Правда? Неужели... Но почему так резко? Почему? Может быть, у тебя появился кто-то другой?

— Нет, что ты, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Я, признаться, вообще не хочу, не стану думать ни о каких романах, ни о каком замужестве. Мне надо сосредоточиться совсем на другом. На деле, которое ждёт меня в России.

Она смотрела на меня, словно я говорила на чужом языке, и в голосе её прозвучало неподдельное изумление:

— Так что же ты говоришь? Да как же так можно?

— Нет, правда, Софья, — повторила я мягко, но непреклонно. — Я совсем никого из мужчин сейчас не желаю к себе подпускать. Это моё решение. И я ему верна.

В этот миг в дверях неожиданно появился Александр Ефимович Голубев. Он стоял за спиной Софьи, лицом ко мне, и по его растерянному виду я сразу поняла: он