Я верила. Верила каждой клеточкой души. Мы жили скромно, но счастливо: я оперировала, он писал картины, мы строили планы на будущее. Я думала — вот оно, то самое, ради чего стоит жить. А потом...

Потом как-то вечером вернулась домой раньше обычного и застала его с другой. Не случайная измена, нет. Долгая связь, которую он скрывал месяцами.

«Ты слишком много работаешь, — бросил он мне в лицо, собирая вещи. — Тебе важнее твои пациенты, чем я. Я не могу так».

Он ушёл, оставив меня одну с разбитым сердцем и пустой квартирой. Я плакала ночами, не находя сил даже встать на дежурство. Думала, что умру от этой боли. Но встала. Вернулась к работе. И зареклась: никогда больше. Никогда не позволю себе поверить, что личное счастье может быть важнее дела. С тех пор я жила только работой — спасала чужие жизни, чтобы не думать о своей разбитой.

Именно поэтому здесь, в теле Надежды Сусловой, я и оттолкнула Фридриха. Знала, чем кончится. Знала, как больно бывает, когда любовь оборачивается предательством. А здесь, в этой эпохе, у меня было нечто большее: возможность изменить не только свою судьбу, но и судьбы сотен женщин, которые умрут, если я не смогу это предотвратить. Антисептика, которую здесь ещё не знали, новые приёмы родовспоможения, знания о инфекциях — всё это ждало применения. Личная жизнь? Пусть останется в прошлом. Дважды я не наступлю на те же грабли.

Поезд мчался сквозь ночь и день, сквозь границы и города, и вместе со стуком колёс во мне крепла уверенность: я еду туда, где моё место. В Петербург. К сестре. К борьбе. К жизни, где я наконец стану той, кем всегда должна была быть.

Наконец, на третий день пути, когда за окном уже мелькали знакомые русские пейзажи — заснеженные берёзы, дымки деревень, — поезд замедлил ход и остановился у перрона Николаевского вокзала. Петербург встретил меня холодным ветром и гулом голосов.

Я вышла из вагона, держа в руках небольшой чемодан, и сразу увидела Полину. Она стояла у края платформы, в тёмном пальто с меховым воротником, с той же упрямой улыбкой, что и всегда, и глаза её сияли нетерпением.

— Наденька! — крикнула она, бросаясь ко мне и обнимая так крепко, будто боялась, что я снова исчезну. — Наконец-то! Как же я ждала тебя, сестрица моя дорогая!

Я обняла её в ответ, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Здесь, в этом объятии, начиналась новая глава. Моя собственная. И я была готова к ней всем сердцем.

————

Дорогие читатели!

Позвольте пригласить вас в новинку нашего литмоба:

Адель Хайд

"Авантюры целительницы Саломеи"

https:// /shrt/Kno2

Глава 10

Извозчик, нанятый на вокзале, вёз нас по знакомым и в то же время чужим теперь проспектам, и я вглядывалась в серые фасады домов, в дымящие трубы, в спешащих по тротуарам людей, чьи лица были скрыты под меховыми воротниками. Сердце моё билось неровно — от усталости долгого пути и от того смутного предчувствия, что здесь, в этом городе начнётся настоящая битва за мою жизнь.

Квартира Аполлинарии находилась в одном из тех доходных домов на Литейном проспекте, что славились среди интеллигенции своей близостью к университетским кругам и литературным гостиным. Дом был солидный, каменный, с высокими окнами и широкой парадной лестницей, по которой уже поднимались и спускались студенты, литераторы и дамы в простых, но опрятных платьях — нигилистки, как их называли в свете, с коротко стриженными волосами и решительными взглядами. Полина снимала здесь просторные комнаты на втором этаже: не роскошные, но вполне приличные для дочери человека, вышедшего из крепостных и сумевшего дать детям образование, о каком иные дворяне могли лишь мечтать.

Моя сестра также не отставала от современной моды и во всём стремилась показать своё особенное положение. Она была старше всего на три года, но казалась воплощением той новой женщины, о которой шептались в салонах: высокая, с тонким упрямым лицом, тёмными глазами, горящими внутренним огнём, и волосами, подстриженными по моде эмансипе — коротко, почти по-мужски.

Мы вошли в квартиру, сняли верхнюю одежду. Полина провела меня через небольшую прихожую в гостиную — светлую, хоть и не слишком просторную комнату с окнами на проспект. Стены были оклеены обоями в скромный цветочный узор, на них висели несколько гравюр с видами Цюриха и Москвы да портрет отца в молодости — сурового, с проницательным взглядом человека, прошедшего путь от крепостного писца до управляющего огромными имениями графа Шереметева. В углу стоял рояль, покрытый зелёным сукном, на столе — кипа журналов «Время» и «Эпоха», стопки книг и недопитая чашка чаю. Воздух был наполнен духом дерзости, граничащей с экстравагантностью, по меркам текущего столетия, — смесью табачного дыма, чернил и женских духов, — каким пропитываются жилища, где собираются умы, жаждущие перемен.

— Вот, смотри, Надин, — говорила Полина, ведя меня за руку, — здесь столовая наша. Мы тут часто чаёвничаем после лекций или чтений. А это — моя спальня, скромная, как и подобает женщине, не желающей тратить жизнь на пустые украшения. А вот твоя комната, сестрица. Я приготовила её нарочно для тебя: кровать удобная, стол у окна, чтобы свет падал на бумаги, и шкаф для платьев и книг. Не дворец, конечно, но для нас, Сусловых, и это — уже победа над судьбой.

Комната и впрямь была милой: светлая, с белыми занавесками на окне, простым деревянным столом и стулом, на котором лежала свежая стопка полотенец. Я поставила саквояж и огляделась.

— Всё прекрасно, Полина, — сказала я искренне. — Спасибо тебе. Я рада быть здесь, с тобою.

Мы уселись в гостиной у самовара, и Полина налила мне чаю в тонкую чашку, пододвинув варенье и сухари. Глаза её блестели любопытством и заботой.

— Ну, рассказывай же скорее, Наденька! — потребовала она, откинувшись на спинку стула. — Мы так давно не виделись! Как прошло путешествие? Что с Фридрихом? Он, верно, приедет в скорости за тобою следом?

Я отпила чаю, чувствуя, как тепло разливается по телу, и посмотрела сестре прямо в глаза. Лгать не хотелось.

— Полина, — начала я тихо, — с Фридрихом всё кончено. Я порвала помолвку ещё в Цюрихе, перед самым отъездом. Не потому, что он плох или недостоин — нет, он честный, умный, заботливый человек. Но я чувствую сердцем: этот брак помешает мне в главном. В моей работе, в борьбе за право быть врачом. Я не хочу тратить силы