отдаст за тебя – ты пришлый, у тебя нет ничего. Еще пока себе на хозяйство заработаешь, я поседею, как бабка Матрена!

Эти мысли немало ее мучили: ей нравился Лукьян, и глаза его казались такими знакомыми, что она не сомневалась – именно он ей явился в том странном сне про зеркало царевны. Но кто же отдаст ее, дочь хорошего хозяина, из хорошей семьи, за пришлого голодранца? Что у него есть, кроме одежды, что на себе, да старой сабли? Эту саблю он хранил в Федоровой избе, вместе со своими немногочисленными пожитками. Парни не раз просили показать, да он отнекивался: мол, сабля нехороша, ее бы перековать.

Сестра, умная Авдотья, не раз говорила Ульянке: ты с этим бродягой еще одну зиму даром проводишься, не идти же тебе за него! Только место занимает, хороших парней отгоняет! «Хорошие парни» из Зольни и Ежово тоже беспокоились, что пришелец трется возле последней из Сергеевых дочерей: девка сама красивая, дельная-рукодельная, и к тому же между матерями и тетками жило убеждение, что самое лучшее из глубоких сундуков покойной Федоры припасено для любимой ее внучки. Пытались было Лукьяна отгонять, но он был нрава неробкого и не дурак подраться. Среднего роста, он не казался на вид силачом, но стоило ему учуять вызов, как в его светло-серых глубоких глазах появлялась холодная, презрительная решимость. Он будто мигом из простого парня превращался в иное существо: быстрое, очень опасное и безжалостное. Случилась всего пара драк; обе быстро закончились его победой, и больше никто его прав не оспаривал.

Но к чему все это приведет? Ульянка не могла и надеяться, чтобы родители согласились ее отдать за пришельца без полушки за душой.

– Ну а если отдадут, – зашептал он, – ты пойдешь?

– Сперва родителей моих уговори, тогда я ответ дам. – Она лукаво стрельнула в него глазами. – А то что о важном деле попусту болтать?

Больше они о том не говорили, пока не прошло Крещение10. Девки собрались гадать у проруби, но Ульянка с ними не пошла: мысль о гадании почему-то внушала ей отвращение, она даже поддерживала речи отца Николая, что, мол, это грех. И Лукьян – о ком ей гадать, когда вот он, здесь? Даже боялась, что гадание укажет на какого-то другого.

После Крещения, вернувшись однажды от проруби с двумя ведрами воды, Ульянка застала дома родителей с вытянутыми от удивления лицами, а под матицей расселись бабка Матрена и дед Евсей, нарядные, будто к обедне. Ульянка застыла у порога, в изумлении вытаращив глаза. Матрена и Евсей сели так, как садятся в избе невесты сваты, но они друг другу никто, да и сына-жениха ни у кого из них нет.

– Доченька! – Мать, Прасковья Максимовна, шагнула ей навстречу и всплеснула руками. – Тут дело такое… – Она неуверенно оглянулась на мужа. – Нам и невдомек… а у тебя судьба сладилась…

– Пришли вот люди… – отец указал на Матрену и Евсея, – сватают тебя… за Лукьяна Бездольного.

– Напрасно он такое прозвище носит, а доля-то у него и есть! – живо подхвати дед Евсей. – Будешь за ним жить богато, не сомневайся, девка!

– Богато? – Ульянка вытаращила глаза.

Она знала за Лукьяном кое-какие достоинства, но не богатство.

– Вот, гляди!

Отец указал ей на стол. Ульянка подошла и ахнула: на столе, на платке с мятыми углами, было рассыпано десятка три золотых червонцев. Хлопала глазами, не веря. За всю свою жизнь она червонцев видела всего два-три, и то чужих.

– Это его, Лукьяново! – подтвердил Матрена. – Пришел ко мне вчера и говорит: так, мол, и так, нету у меня ни крестного батюшки, ни родной тетушки, некому за меня девицу посватать, прошу тебя, будь мне матушкой. Я говорю: к кому же свататься? А он: к Сергею Митрофанычу. Я говорю: Сергей хозяин справный, за бедного жениха не отдаст. А он: я не бедный, имею кое-что. И узелок мне на стол – плюх! А узелок: дзинь! Развязал – у меня глаза на лоб! Откуда ж, говорю, такое богатство? А он: в дальних краях, говорит, клад сыскал ненароком. Я, говорит, сирота, вот мне и далось. А это и правда: сиротам клад дается, так и есть… Ну, я говорю: зови Евсея. Вот мы и к вам. Как водится, Сергеюшка, пришла пора отставать вашей серой уточке от стада лебединого…

– Что скажешь, Ульянка? – обратился к дочери не менее изумленный отец.

– Я…

Беспомощно оглянувшись, Ульянка устремилась к печке, припала к ней. Остро ощутила понимание, почему все девки в ее положении льнут к сосредоточию семейного тепла, силы и памяти. В предчувствии расставания, начала новой жизни, а та какой будет – кому же знать?

Весть об этом сватовстве мигом разнеслась по Зольне. К Сергею набилась вся родня, позвали Лукьяна. Дементий, как глава большой семьи, хмуря густые брови, стал расспрашивать: истинно ли клад? Про клады-то разговоров много, а чтобы правда кто горшок золота нашел – такого не слышно. Уж не разбоем ли добыто богатство? Спрашивали Федора, ручается ли он за парня, которого сам привел в село. Федор уверял, что знает Лукьяна года три и тот человек надежный. Бабы о нем говорили хорошо: работящий, вежливый. А что пришлый – ну, даст бог, приживется. Закончили обручением, девки стали собираться к Ульянке на девичник.

И вот она дождалась: на преподобного Антония Великого11 Сергей и Прасковья благословили образом преклонившую колени дочь идти венчаться, а на пиру после венчанья хмельные гости пели, прославляя Ульяну Сергеевну с Лукьяном Иванычем…

Под жилье молодым отдали избу бабы Федоры. На Лукьяновы деньги стали обзаводиться хозяйством, на Троицкой ярмарке у Ильинского монастыря купили хорошую лошадь, корову, овец и поросят, набрали разной привозной утвари. Когда гуляли всей родней по ярмарке, Катерина потащила Ульянку к лавке с разными заморскими товарами и показала маленькое, с ладонь, зеркальце в рамке: мол, скажи мужу, пусть купит тебе, новые сережки да бусы рассматривать. Но Ульянка нахмурилась: сама мысль о зеркале показалась неприятной, пугающей.

– Нет, нет! Грех это! Пойдем! – И потащила сестру прочь, пока муж не увидел их здесь.

В работах пролетело лето, на двоих в доме дел нашлось невпроворот. Жали, молотили, пекли новый хлеб. Все было хорошо, жили богато и дружно, муж Ульянку не обижал, но ожидаемой радости она не получила. Сама себя