и, если случалось ему обронить одно-два слова, делал это с величайшей неохотой и единственно затем, чтобы отвязаться от собеседника.

До войны он часто ездил в Сарапул за водкой. Зелье это водилось и поближе, но председатель местной кооперации считал по-настоящему забористой только сарапульскую.

Мужики, по мнению баб, были радешеньки отправиться за этой распроклятой отравой хоть на край света. Те, в свою очередь, обвиняли их в приверженности молотить языками, за чем и ходят они будто бы тоже не ближе.

Сто двадцать верст — не край света, но все равно путь неблизкий. Собирались мужики за водкой и вправду охотно. Обратно ехали неспешно, потому что была положена обязательная и законная норма боя бутылок, но объясняли задержки плохой погодой. Дуло, рассказывали, якобы кряду два дня так, что аж избенка, в которой были на постое, ходила ходуном, и сокрушенно качали головами: изо всех сил-де торопились, а вот все-таки вышла осечка.

Больше всех сокрушался Сафон. Он напрасно доказывал председателю кооперации, что не было у него даже положенного боя и доглядывал он будто за ящиками как за своей женой, а куда делись десять бутылок — хоть убей, не знает.

— Бывает, — соглашался председатель. — Да вот беда — бутылка не ангел, у ей крылышков нет.

Мужики, плутовато усмехаясь, поддакивали. Нет, дескать, крылышков, что верно, то верно, и ругали дорогу:

— Раскаты, черт бы их взял, агромадные. Валяло, не приведи господи! На них не только бутылки, а и с себя потерять что-нибудь не мудрено.

Но раскаты на председателя не действовали, потому что не значились ни в одном прейскуранте извозных послаблений. Сафон платил за вытасканные мужиками бутылки наличными и в конце концов отошел от извозного дела.

В войну Сафон стал прихварывать и ехал сейчас на станцию по великой нужде, потому как только он знал, как и куда сдать поклажу.

Лошадь Сафона шла вольно, лениво, но он не понужал ее: не то задремал, не то думал о чем, и Николка так и не отважился обеспокоить его в это, может быть, самое неподходящее время. Он еще вслушивался — не заведут ли бабы разговор, чтобы вставить в беседу свое веское слово: вот, дескать, нашли о чем балаболить, но бабы молчали.

Николка притих, слушал санную голосянку и робко прикидывал, когда доедут они до никогда не виданной станции.

После ночлега в попутной деревне обоз захлестнула метель. В круговерти снега маячил впереди воз Сафона. Николка, стараясь не отстать от него, понужал лошадь, перекликался с Клавдюхой, но делал это уже через силу. Все отерпло и одеревенело в нем от холода. Стыли руки, стягивало лицо. Ветер выдувал запасенное на ночлеге тепло, и, чтобы оборониться от него, Николка запахнулся в тулуп и припал к возу.

Ехал на слухе.

Сзади крикливо погоняла лошадь Тимошиха, впереди размеренно поскрипывал воз Сафона. Без ругани проезжали мимо встречные подводы. Николка, удивленный такой неслыханной за два дня покладистостью возчиков, поднял голову. Лошадь бойко шагала по широкой дороге. В метельной завесе, как сквозь летнее марево, чуть видно проступали водонапорная башня и высоченное здание элеватора. По этим диковинным для него строениям Николка догадался, что приехали на станцию, но не почувствовал ни радости, ни прежнего нетерпения.

Возы втянулись в улицу, и Николка равнодушно рассматривал заметенные снегом домишки. Тимошиха и Клавдюха у жилья загомонили слышнее, отряхивались, перевязывали шали. Николка догнал подводу Сафона, и, когда тот свернул на совсем уж широкую, до блеска накатанную дорогу, воз Николки с обеих сторон стиснули встречные и попутные подводы. Груженые возы двигались в сторону приземистых складов, порожние, уже налегке, выезжали из распахнутых настежь ворот.

Около ворот вразброс и чередом сбилось множество подвод. Между возами с длинными кнутами в руках шныряли мальчишки, походя обнимали зазевавшихся девок и, пока те будто бы с превеликим возмущением костерили «недоделанных кавалеров», выныривали в другом месте. Шум и гам стоял, как на базаре, и, как на базаре, сидели на возах закутанные в шали бабы.

Николка держался за Сафоном, все время погоняя лошадь, но его все-таки оттерли в сторону. Когда Сафон пристроил свой воз на свободное место и ушел в конторку, Николка хотел было прибиться к его подводе, да не решился, потому как заступил бы дорогу встречным возам.

Подъехали Тимошиха и Клавдюха.

— Чё делается, господи! Народищу-то, народищу, — вползая с воза, завела Тимошиха и заохала, заковыляла на негнущихся ногах.

Клавдюха держалась бодрее. Скинув тулуп, она бойко охлопала кое-где заснеженное тоненькое пальтишко, однако, чувствовалось, тоже промерзла и крепилась из последних сил. Тимошиха наладилась пойти в конторку поторопить Сафона.

— Разомлеет, — заворчала, — старый в тепле, до вечера не дождешься.

Но торопить Сафона не пришлось. Он скоро пришел сам.

— Плохо дело, — сказал Сафон и заскорбел застуженным лицом. — Не берут кули. Приемкой заправляет сам Елкин. Лыжи, говорит, наперед подайте. Кули, говорит, через день-два принимать станут.

— Матушки мои, да куда же мы с поклажей-то? — испугалась Тимошиха. — Да и корма у нас малехонько.

Сафон пожал плечами и задумался: дескать, смекает вот, но не надумал пока ничего путного.

— Домой, тетка Анна, поедем. На кулях-то куда как мягко, — беззаботно откликнулась Клавдюха.

— Шутки-то шутками, да, видать, и впрямь придется нам везти кули обратно. — Сафон вздохнул, досадливо подергал бородой: навязали, мол, ненужный товар, а он, Сафон, человек маленький, и нет у него никаких прав переупрямить Елкина.

— А я чё говорила? — усмехнулась Клавдюха.

— Да что ты, Сафон! Председатель наказывал, как ни на есть, а в обратну дорогу семена везти, — всполошилась Тимошиха, отмахиваясь от Клавдюхи: — Скажешь же, девка, несуразное.

— А вот в самый раз и будет, — подзадоривала Клавдюха и, похоже, стала сердиться.

Сафон опасливо глянул на Клавдюху (не ровен час, выкинет что-нибудь на народе) и пошел от греха к своей подводе. За ним увязалась Тимошиха.

На воз к Николке вскочил парнишка.

— Спишь, жених? Закурить не найдется? — как глухому, громко