шумом крови в моих ушах. Вдыхаю тяжёлый запах озона и едва уловимый аромат дезинфицирующего раствора. Белые кафельные стены отражают холодный свет люминесцентных ламп, делая всё вокруг стерильным и резким.

Подхожу к длинному ряду кабин, отделённых друг от друга плотными занавесками цвета топлёного молока. Слышу за одной из них приглушённый мужской голос и резкий щелчок — это Семён, наш медбрат, закрывает чехол тонометра.

Мои пальцы цепляют край занавески, и металлические кольца на перекладине издают звонкий, раздражающий «дзынь», когда я отодвигаю преграду.

— Добрый день, Даниил Викторович.

Слова застревают в горле.

Воронов уже здесь. Он сидит на кушетке, и на нём нет футболки. Свет падает сверху, подчёркивая каждую деталь его торса. Его кожа кажется бронзовой, а мышцы груди и пресса напоминают анатомический атлас. Шрамы — рваные, побелевшие от времени следы на плечах и боку — не портят мужчину, а делают похожим на старую, опалённую в боях статую бога войны.

Вижу, как под кожей при каждом вдохе медленно перекатываются мышечные жгуты, а по центру живота, расчерченного буграми роскошного пресса, тянется чёткая вертикальная полоса, исчезающая за поясом брюк.

Чувствую, как мои щёки моментально обдаёт жаром, с трудом заставляю себя отвести взгляд и смотрю на прикроватную тумбочку, где стоят флаконы с растворами.

— Я считал каждую минуту до нашей встречи, Варенька!

Воронов выглядит слишком уж довольным. Уголки его губ подрагивают в едва заметной, хищной ухмылке. Он всё заметил, и этот взгляд победителя, который только что взял неприступную высоту без единого выстрела, бесит меня до зуда в пятках.

— Семён, свободен, — командую, не оборачиваясь.

Воронов протягивает Семёну свой сотовый телефон, коротко кивает и снова переключает всё внимание на меня.

— Ну что, доктор? — его бас в тесном пространстве кабинки звучит как рокот приближающегося шторма. — Начинай уже. Заряжай свой электрический стул. Я готов к допросу с пристрастием.

Я беру с полки резиновые электроды и флакон с эуфиллином. Руки слегка потряхивает, и я сжимаю пальцы в кулак, чтобы унять эту предательскую дрожь.

— Это не пытка, генерал, — чеканю, стараясь придать голосу ту самую ледяную уверенность, которой так горжусь. — Это лекарственный электрофорез. Под действием слабого тока ионы препарата проникнут глубоко в ткани, туда, где у вас застой и отёк. Это поможет снять мышечный спазм и улучшить проводимость. Так что вместо шуток лучше сосредоточьтесь на своих ощущениях. Будет лёгкое покалывание, как от мурашек.

Смачиваю гидрофильные прокладки в тёплом растворе, и вода тихо капает в раковину. Подхожу к генералу, и запах его тела — горячего, мускусного, смешанного с горьковатым дезодорантом — бьёт в нос. Я вынуждена смотреть на его спину, чтобы закрепить электроды. Мышцы его лопаток двигаются, когда мужчина чуть поворачивает голову, и я на секунду замираю, заворожённо следя за этим живым рельефом.

«Соберись, Белова!» — приказываю себе.

Я тянусь к аппарату, стоявшему на передвижном столике, под которым змеятся серые провода, и делаю неосторожный шаг назад, пытаясь настроить ручку силы тока, как моя пятка цепляет петлю провода, и...

Всё происходит за доли секунды. Мир шатается, и я взмахиваю руками, пытаясь ухватиться за воздух, но теряю равновесие и с размаху сажусь прямо на Воронова.

— Ой!

Приземляюсь жёстко и весомо. Мои бёдра оказываются точно на мужских коленях, и крепкие, горячие ладони мгновенно обхватывают мою талию, фиксируя на месте так плотно, что между нами не остаётся даже миллиметра воздуха. Халат задирается, обнажая округлые колени, и я чувствую кожей ног жёсткую ткань его брюк.

Замираю, боясь вздохнуть. Его руки на моих боках — как кандалы, огромные и тяжёлые. Вот попала!

Медленно поднимаю голову и натыкаюсь на взгляд Воронова. В нём больше нет насмешки, только тёмное, густое торжество. Генерал смотрит на меня сверху вниз, и я понимаю, что мой глубокий вырез халата сейчас открывает ему слишком хороший обзор на ложбинку меж грудей.

Моё дыхание становится частым и рваным, а Воронов выдаёт короткий, хриплый смешок, и его пальцы чуть сильнее впиваются в мою талию.

— Знаешь, Варенька… — он наклоняется к самому моему уху, и его горячее дыхание обжигает кожу. — А ведь ширина твоих бёдер просто идеально подходит под мои колени. Будто под заказ отливали!

Чувствую, как его ноги под моими ягодицами чуть-чуть напрягаются, и от этого простого движения у меня окончательно плывёт перед глазами. Сердце в грудной клетке бьётся так бешено, что, кажется, сейчас проломит рёбра. Генеральская ухмылка становится ироничной, почти ласковой, и я понимаю, что мой «протокол безопасности» только что разлетелся вдребезги.

— Пустите… — стараюсь удерживать ледяной тон, но голос звучит жалко и совсем не убедительно.

— Зачем? — шепчет Воронов, и я вижу, как на его шее пульсирует жилка. — Ты сама сказала, что нужен «личный контроль». Вот и контролируй. Так сказать, на ближней дистанции.

В процедурной по-прежнему монотонно гудит лампа, а я сижу на коленях у человека, которого должна лечить, и чувствую, как в этой тишине медленно плавится всё моё сопротивление.

Секунда слабости. Мгновение женской податливости…

Ярость вспыхивает во мне быстрее, чем успевает сойти краска со щёк. Это защитная реакция, инстинкт самосохранения, который велит кусаться, когда припёрта к стенке. Или к чужой груди.

— Воронов, немедленно уберите руки! — мой голос срывается, но я тут же выравниваю его до ледяного тона. — Вы в больнице, а не в казарме. И придержите свои сомнительные комплименты при себе!

С силой упираюсь ладонями в его плечи. Они твёрдые и горячие, под пальцами ощущается биение его сердца. Воронов не спешит подчиняться. На несколько мгновений его пальцы едва заметно сжимают мою талию, прежде чем разомкнуться.

— А ты не в библиотеке, чтобы требовать тишины, — он ухмыляется, и в его глазах пляшут опасные искры. — Сама присела, сама обиделась. Но признай, что я прав! Сидеть удобно же?

Ясно, о какой «же» идёт речь, и я задыхаюсь от возмущения. Но тут за тонкой занавеской раздаются шаги, и осознание ситуации бьёт под дых: я сижу на коленях у пациента! Для заведующей отделением это не просто конфуз — это обрушение репутации, потом и кровью выстроенной по кирпичику.

Вскакиваю так резко, что кушетка жалобно скрипит, и судорожно одёргиваю халат, разглаживая несуществующие складки, лишь бы занять руки. Пальцы слепо тянутся к тумблерам аппарата, и я кручу ручку силы тока, проверяю зажимы, перекладываю электроды — делаю всё, чтобы не встречаться взглядом с Вороновым.

— Мои бёдра, Даниил Викторович, — чеканю, глядя на шкалу прибора, — это результат генетики и отсутствия времени на диеты из-за таких невозможных пациентов, как вы.

Я наконец заставляю себя посмотреть