— Вы не в моём вкусе, генерал! — выплёвываю я, и эта ложь обжигает мне язык, но так хочется хоть немного задеть этого самодовольного типа. — Слышите? Такие твердолобые, самоуверенные мужики, которые привыкли только отдавать приказы, мне просто противны. Ищите себе развлечение в другом месте. Нанимайте платных сиделок, крутите романы с восторженными дурочками, которые будут заглядывать вам в рот. А я не буду вашей игрушкой! Меня не устраивает роль балласта, который вы сбросите, как только встанете на ноги и улетите в своё «великое будущее», даже не обернувшись!

Выговорившись, замираю, тяжело дыша. В палате становится оглушительно тихо. Слышно только, как на улице сигналит машина и тикают настенные кварцевые часы.

Моё лицо пылает, ладони вспотели. Я смотрю на генерала и вижу, как его лицо каменеет. Насмешка исчезает, губы сжимаются в тонкую линию. Воронов смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде сейчас столько холодной, концентрированной ярости, что хочется попятиться и скрыться за дверью. Но я стою.

— Значит, балласт? — его голос звучит пугающе спокойно. Это затишье перед бурей, и я кожей чувствую, как меняется давление в комнате.

Смотрю на его широкие плечи, на шрам, белеющий у ворота футболки, на его руки, вцепившиеся в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. В этот момент я от всей души ненавижу Воронова. И в этот же момент я до ужаса, до дрожи в коленях хочу, чтобы он сейчас встал и просто заставил меня замолчать.

— Прошу прощения… доктор, — говорит генерал таким тоном, будто жуёт стекло. Отворачиваясь к окну, добавляет: — Больше я вас не потревожу.

Я разворачиваюсь и пулей вылетаю из палаты, а дверь захлопывается с таким грохотом, который, кажется, слышит всё отделение. Я бегу к своему кабинету, ничего не разбирая перед собой. В голове пульсирует только одна мысль: я это сделала! Всё ему высказала.

Так почему же мне кажется, что я только что проиграла генеральное сражение?

Воронов

Дверь захлопывается с таким грохотом, что, кажется, со стен должна осыпаться штукатурка, а я смотрю в пустоту, и внутри всё кипит от ледяной, концентрированной ярости.

«Дешёвый манипулятор». «Нарцисс». «Инфантильный».

Слова Вари бьют наотмашь, точнее любого снайпера. Я привык к обстрелам, но бронебойное обвинение в подлости прошивает броню навылет. Неужели я действительно выгляжу в её глазах как мелкий игрок, готовый выбросить человека за борт, как только поправлюсь? Это слово «балласт»… оно жжёт изнутри. Я никогда не бросал своих, и слышать такое от неё — почти физическая боль.

Обычно женские истерики вызывают у меня только брезгливость и желание немедленно эвакуироваться. Но эта рыжая Валькирия… её гнев не оттолкнул, а, наоборот, ввинтил интерес к ней ещё глубже в душу.

Варя не просто кричала на меня, а выставила мне счёт. И, если быть честным с самим собой, в паре пунктов она чертовски права.

Поморщившись, я сжимаю подлокотники так, что дерево жалобно стонет. Хватит. Игры закончились. Весь этот дешёвый флирт, подначки и гусарство — в утиль. Если Варя хочет профессионализма и дел, она их получит. Я возьму эту пышную, неприступную крепость измором и безупречностью.

Варенька сама не заметит, как я стану единственной опорой, без которой рухнет весь её мир.

Теперь мы будем воевать по моим правилам, доктор. По-взрослому.

Глава 9. Вкус пепла

Тишина в отделении в последние дни кажется оглушительной. С того памятного скандала мой телефон больше не разрывается от жалоб дежурных медсестёр, а Семён не заглядывает в кабинет с виноватым видом.

Воронов затих.

Генерал превратился в идеальную машину по восстановлению собственного тела: безропотно ест овсянку на воде, вовремя глотает таблетки и изнуряет себя в зале ЛФК так, что футболка после занятий становится мокрой от пота. Он наотрез отказывается от помощи санитаров, пересаживаясь в кресло сам, стиснув зубы и сжимая подлокотники до побеления костяшек.

Я давно уже остыла. Гнев, который казался таким праведным, выветрился, оставив после себя липкий осадок стыда. Теперь, проходя мимо двенадцатой палаты, я невольно замедляю шаг, надеясь услышать хотя бы одну едкую шутку или раскатистый бас Воронова. Но за дверью — только шум телевизора или сухая тишина.

Мне не хватает его запаха — этого убийственного коктейля из мятной жвачки и пряного мускуса, который раньше заполнял всё пространство. Ночью снятся его руки на моей талии, и я просыпаюсь с колотящимся сердцем, глядя в темноту спальни. Гордость мешает зайти и просто сказать: «Простите, Даниил Викторович, я перегнула палку».

Но всё меняется в четверг утром.

К входу в реабилитационный центр подъезжает огромный белый грузовик. Грузчики в синих комбинезонах осторожно выгружают ящики, обмотанные пупырчатой плёнкой, а я замираю у окна, не веря глазам. Это те самые реабилитационные системы с биологической обратной связью, на которые мне трижды ставили жирный крест в Минздраве.

— Можешь не протирать глаза, Варвара Алексеевна, — главврач подходит сзади, довольно потирая руки. — Твой «особый пациент» оказался благодарным человеком. Пара звонков — и наше оборудование приехало спецрейсом, минуя все очереди.

Внутри меня что-то обрывается. Радость смешивается с острым чувством вины. Воронов сделал это? Не для себя или для меня, а для всего нашего отделения. После всего, что я на него вылила?

Срываюсь с места и почти бегу по коридору. В руках — папка с документами, которая служит мне прикрытием, хотя пальцы дрожат так, что два раза выронила её по пути. У двенадцатой палаты замираю на секунду, судорожно поправляю халат на бёдрах и торопливо стучу.

— Войдите.

Голос Воронова звучит сухо и подчёркнуто официально.

Толкаю дверь и вхожу.

Генерал сидит в кресле у окна, на коленях мерцает экраном планшет. На мужчине тёмно-серое трико, подчёркивающее мощные бёдра, и чистая белая футболка. В палате пахнет свежестью и крепким чаем.

Воронов не отрывает глаз от экрана. Его лицо — застывшая маска из гранита. Под моей пристальной инспекцией не дрогнул ни единый мускул.

— Даниил Викторович, — начинаю я, и мой голос кажется мне чужим, слишком тонким и высоким из-за волнения. — К нам только что доставили оборудование. Новые тренажёры, те самые...

Воронов поднимает голову, и я делаю шаг вперёд, надеясь поймать хотя бы тень его прежнего взгляда — того самого, насмешливого и горячего. Но его глаза холодные, прозрачные, как лёд на озере. В них нет ни злости, ни тепла. Только бесконечное, ледяное равнодушие.

— Рад за ваш центр, Варвара Алексеевна, — произносит генерал, и каждое слово падает между нами тяжёлым камнем, образуя непробиваемую