умного и интеллигентного во всех отношениях человека мог быть такой никудышный сын? Эту газетную вырезку двенадцатилетней давности с некрологом о гибели профессора я нашла сегодня. Хотите, могу подарить — у меня где-то завалялись еще две-три такие заметки- Благодарю, — Жан принял старую публикацию. — Скажите, Аделаида Андреевна, сколько детей было у профессора?

— Только Рэм…

Склонность собеседника к откровению — сущий дар для следователя. Жан, черпая информацию из уст Аделаиды Андреевны, записывал в своей памяти все подробности так тщательно, как записывают на магнитофон хорошую музыку. Сердечно поблагодарив за содействие следствию, он неожиданно спросил:

— Вы не испытываете беспокойства от случившегося?

— Для меня нет ничего более грустного и удручающего, чем процедура похорон.

Жан явно хотел допытываться дальше, но тут в дверях возникла Светлана — высокая, стройная брюнетка лет тридцати. Она была бледна, возле рта пролегла горькая складка, в глазах скрывалось глухое раздражение.

— Как ты себя чувствуешь? — ледяным голосом обратилась она к матери.

— Жан Игоревич смог меня разговорить, я даже расслабилась, — Аделаида Андреевна перекинула взгляд от Жана на Светлану. — Это и есть моя дочь. Как на духу раскрылась перед следователем и, кажется, дикие ощущения покинули меня.

— Дикие ощущения? — переспросил Жан. — Что вы имеете в виду?

— Наверное дочь права — то ли галлюцинация меня посетила, то ли бред какой-то.

— В чем это проявилось?

— Сегодня рано утром мне почудилось, что гроб чуть сдвинулся. Так, сам по себе. Он стоял не прямо, как его поставили, а чуть наискосок краям стола. Я выбежала вот в эту комнату. Света за мной и спрашивает: «Что с тобой?» А я: «Света, гроб сдвинулся!» Она посмеялась надо мной. Когда мы вернулись, гроб стоял совершенно прямо…

. -Хватит! — Светлана бросила на Жана испепеляющий взгляд. — Вы выбрали неподходящий момент для допроса. — Потом глянула на мать. — А тебе не мешало бы полежать и отдохнуть после кошмаров, а то Бог знает, что еще причудится.

Жан встал, достал из нагрудного кармана сорочки визитную карточку, подал ее Аделаиде Андреевне.

— Если вдруг припомните какие-нибудь новые подробности, прошу сообщить мне по телефону.

Поклонившись, он направился к двери, прекрасно сознавая, что особых зацепок для дальнейшего расследования у него мало прибавилось. Поэтому он неожиданно остановился и глянул на Светлану:

— Извините… Может быть какие-то вещи сохранились, всякие там бумаги… Словом, личные вещи Рэма. ;

Светлана, выдержав на себе вопросительный взгляд, смягчилась, пре

жняя враждебность отступила.

— Ничего нет. Он за последний год почти не бывал дома. Впрочем, вот его письменный стол, копайтесь в нем сколько угодно, только не утомляй те маму.

Она выдвинула два верхних ящика, доверху забитых бумагами, взяла в руки толстую тетрадь. Это оказался личный дневник Рэма. Полистав его, она оставила на страницах следы своих вспотевших пальцев.

— Удивительно, вырваны все записи, — она пожала плечами.

— Разрешите мне забрать тетрадь с собой?

Она посмотрела на него пытливо и произнесла бесцветным голосом: — Ради Бога, только оставьте нас в покое.

Жан попытался открыть нижний ящик, но тот был заперт. Он попросил ключ. Светлана порылась во встроенном в стену шкафчике, нашла связку ключей и, сняв один из них, протянула Жану.

— Вот вам запасной, а мы покидаем вас, — и мать и дочь вышли из комнаты.

Минут десять Жан рылся в верхних ящиках, но там ничего существенного не было: проекты зданий, схемы; прочая чепуха. Он открыл ключом нижний ящик, надеясь, что закрывали его не для хранения хлама. Выдвинул его, стал обследовать нишу. Нижняя доска скользнула. С помощью ножниц, лежащих на. столе, он поднял доску и обнаружил что-то вроде тайника. Там лежали конверт и фотографии Рэма, Светланы, их сына, какие-то справки и листочек бумаги с. графическим изображением дерева и земного шарика, обтянутого черным поясом.

Жан вложил конверт с его содержимым в общую тетрадь и выглянул в комнату. Вадим продолжал стоять с поникшей головой, будто в гробу лежал не беглый преступник, а родной брат. Светлана, увидев Жана, поднялась и, подойдя поближе, пропустила его в комнату и прикрыла дверь.

— Вы удовлетворены?

— Вполне, — держа-в руке общую тетрадь, ответил Жан. — Вы не скажите, худа могли подеваться отсюда записи?

— Понятия не имею.

— Никто из посторонних не заходил в эту комнату вчера или сегодня?

— Комната всегда открыта, — она растерянно развела руками. — Но кому теперь нужен его личный дневник?

Жан пропустил вопрос мимо ушей.

— Светлана Михайловна, когда вы в последний раз видели мужа?

— Ну, это уже слишком! — раздраженно бросила она. — Я не могу вам больше уделять внимание.

Жан одарил ее долгим взглядом: в состоянии раздражения она была чертовски хороша. Потом вдруг спохватился, поняв, что слишком долго смотрит на нее, и решил переменить тактику.

— Что ж, вы вправе не отвечать. Тогда придется вызвать вас в управление для официальной дачи показаний.

Ее суровость сразу уступила место хмурой растерянности. Жан холодно и бесстрастно наблюдал за этими изменениями, пока не почувствовал, что она снова смягчилась.

— Ладно уж… В день отравления он появлялся дома. Через некоторое время убежал куда-то, сказав, что у него важная встреча. Он был чем-то сильно взволнован. Расспросил о сыне и исчез.

— И вы больше его не видели?

— Нет! — воскликнула она повышенным тоном, давая понять, что разговор исчерпан.

Когда следователи вышли к патрульной машине, Жан спросил:

— Ну как, воскрес твой покойник?

— Пошел ты знаешь куда, — огрызнулся Вадим, все еще находясь под гнетом смятенных чувств и предположений. — Смейся столько, сколько тебе влезет, а мне все-таки кажется, что тут что-то нечисто, какая-то мистификация.

Мог ли Вадим предполагать, что в среду поздним вечером неизвестные ему люди на неизвестных ему болотах так круто изменят весь ход, казалось бы, банального расследования?

6

Стоя на террасе у мольберта, Кассандра отдавалась на волю воображения. О чем думала она, глядя на зыбкие болота с коварными плывунами? Сможет ли она на этот раз раскрыть всю глубину своего душевного настроя в грубом и удушливом окружении? Кисть медлит касаться холста. Она еще не готова — сюжет в стадии созревания в ее быстро ранимом, болезненно-уязвимом сознании.

Она замирает. Видения одно за другим накатываются на нее из небытия. Исчезают болота, на их месте вырастают дворцы, принимая ее под пурпурные своды. Она проходит анфилады залов с мозаичными потолками и зеркальными стенами. Под величественную мелодию начинается бал… Рушатся стены дворцов, возводятся новые… Сменяются века…

Всегда, как только она вступает в замкнутое пространство акварельных или масляных красок, окружающий мир перестает существовать. И она вся погружается в свою придуманную волшебную Вселенную со всем разнообразием цветов и больше