прозвучала такая искренняя, почти отчаянная нота, что я остановился. Она подошла ко мне ближе, и я почувствовал легкий, тонкий аромат полевых цветов, исходящий от нее.

— А можно… ты… задержишься еще хотя бы на часок? — попросила она, и снова румянец залил ее щеки, но взгляд не отвела. — Мне нужно с тобой поговорить. И кое-что рассказать. Наедине.

— София! — это был уже не просто испуг, а настоящий ультиматум в голосе Наны. Ее глаза сверкнули гневом и страхом.

Но София, не оборачиваясь, ответила с неожиданной для ее хрупкости твердостью:

— Я знаю, что делаю, бабушка. Поверь мне.

Они стояли друг напротив друга — старая аристократка, чья жизнь была подчинена кодексу условностей, и ее внучка, которая только что одним предложением перечеркнула большинство из них. И в этой тихой схватке двух поколений побеждала юная решимость.

Я посмотрел на Софию, на ее горящие глаза, на сжатые в кулачки руки, на ту смесь страха и отваги, что читалась в каждом ее жесте. И почувствовал, как что-то внутри меня отзывается на этот безрассудный вызов судьбе.

— Можно, — улыбнулся я, на этот раз по-настоящему, чувствуя, как странная легкость наполняет меня. — Почему бы и нет? Разумовский подождет. Угроза всеобщему миру от пары часов не станет критичней.

— Тогда пройдем в сад, — быстро сказала София, и ее лицо озарилось облегчением и счастьем. — Там будет удобней.

И, не дав мне опомниться, она подхватила меня за руку — уже не с церемонной учтивостью, а с порывистой, живой непосредственностью — и повела через гостиную, мимо окаменевшей Наны, через небольшой холл и распахнутую дверь прямо во внутренний дворик.

Ночной воздух ударил в лицо, прохладный, густой и пьянящий. Пахло влажной землей, цветущим жасмином и тем самым виноградом, что заплел собой старую, каменную беседку в дальнем углу сада. Луна, круглая и яркая, заливала все серебристым светом, превращая руины в декорации к волшебной пьесе. Где-то трещали цикады.

София, не отпуская моей руки, почти бегом тянула меня по узкой, заросшей травой дорожке к той самой беседке. Ее пальцы были горячими и чуть влажными от волнения. Я позволял ей вести себя, чувствуя себя не императором, а мальчишкой, кравшимся на тайное свидание. Это было странно. И безумно приятно, и так бодрило.

Мы скрылись под сенью виноградной лозы, в густую, романтическую тень. Сквозь листья и тяжелые гроздья будущего вина пробивались лунные блики, рисуя на ее лице причудливые узоры. Она, наконец, отпустила мою руку, отшатнулась на шаг, словно испугавшись собственной дерзости, и глубоко вздохнула, глядя на меня в темноте своими огромными, сияющими в полумраке глазами.

Теперь мы были одни. И ей нужно было мне что-то сказать. Что-то важное. И я был готов слушать…

Глава 19

Глава 19

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь густую завесу виноградных лоз, дробился на тысячи золотистых осколков, усеивавших каменные плиты пола беседки и наши лица. Воздух здесь был еще более густым и сладким, пьянящим смесью цветочных ароматов и едва уловимого запаха брожения в тяжелых, налитых соком гроздьях.

Оказавшись в уединении, София вдруг осознала всю дерзость своего поступка. Она отступила на шаг, в тень, и я видел, как ее пальцы вновь беспокойно сплелись в замок, как она потупила взгляд, внезапно охваченная смущением. Правила приличия, вбитые в нее с детства, протестовали против этой близости, против того, что она осталась наедине с мужчиной, да еще и с императором, в своем саду.

Но это смятение длилось всего мгновение. Она резко вскинула голову, будто отряхнувшись от наваждения, и выпрямила плечи. В ее темных глазах загорелся тот самый огонь внутренней силы, что привлек меня в поезде. София взяла себя в руки. Быстро и решительно.

Я наблюдал за ее метаниями, стоя неподвижно, прислонившись плечом к прохладному, обвитому лозой столбу беседки. Я не произносил ни слова, не делал ни жеста, чтобы приблизиться. Торопить ее сейчас было бы преступлением. Она собралась с духом, чтобы поведать мне что-то важное, и мое дело было — дать ей эту возможность, создать пространство доверия и терпения.

И она заговорила. Голос ее поначалу был тихим, но твердым, без тени нытья или жалоб. Она говорила, как хронист, констатирующий суровые факты.

— Ты спросил, чего я хочу… И я ответила правду. Но чтобы ты понимал всю картину… Тебе нужно знать, почему граф Левашов так жаждал этого брака. Дело не только во мне. И даже не в приданом, которого почти не осталось. Да что там — его вообще нет.

Она сделала паузу, собирая мысли в единую нить повествования.

— Все дело в наших виноградниках, Мстислав. И в вине, что ты пил сегодня. Это не просто вино. Это — гордость нашего рода. Секрет его изготовления, редкая лоза, растущая только на южных склонах наших холмов, специальные дубовые бочки, способ выдержки и особые травы… Секрет его изготовления наш род хранил веками.

Гордость, древняя и несломленная, зазвучала в ее голосе.

— Раньше, не так давно, еще при жизни старого императора, наше вино поставлялось ко двору Императора Всероссийского. Я видела, ты его узнал. Почувствовал. Оно особенное, правда?

Я молча кивнул. Да, оно было особенным. И да, я почувствовал в его вкусе что-то смутно знакомое, отголосок чего-то, что пробовал буквально недавно, на каком-то из официальных обедов, но тогда не придал значения.

— Но пять лет назад, — голос Софии понизился, стал похож на шелест сухих листьев, — случилась война. Родовая война. Наш сосед, род Амерули… Они всегда зарились на наши земли, на наши виноградники. Они выдумали причину — якобы наш пастух угнал их отару. И пока мой отец и старший брат были в отъезде, в Персии, они напали на наше поместье.

Девушка замолкла, и в тишине беседки мне почудился звон стали и отчаянные крики.

— Они действовали быстро, жестоко, не щадя ни стариков, ни детей. Ткеладзе… Мы всегда были больше виноделами, чем воинами. Мы проиграли. На мое счастье, в тот день я и бабушка гостили у родни, в Тушети…

Ее голос предательски дрогнул, но она снова взяла себя в руки.

— Когда отец вернулся… Он увидел, что в его доме, на его земле хозяйничают чужие. Увидел могилы своих людей. Горячая кровь взыграла в нем… Он был в ярости. В одиночку ворвался в поместье и… перебил всех, кто там был. Всех до единого. А потом, не отдышавшись, не остыв, бросился к Амерули. И погиб в бою. Его и моего брата, наследника рода, нашли на дороге. Их бросили, как бродячих собак,