— смесь воска, старого дерева, пыли и сухих трав. В просторном, почти пустом зале с паркетом, истоптанным до серого дерева, стоит огромный камин. На его полке — фамильное серебро, некогда сиявшее, а ныне покрытое густой патиной времени. На стенах — портреты предков. Суровые мужчины с усами калами и в черкесках, сжимающие рукояти кинжалов, женщины в расшитых золотом одеждах, с глазами, полными гордой печали. Их взгляды, написанные маслом, кажется, следят за каждым твоим шагом, вопрошая: «Кто ты, и почему наш род опустился до такого?»

В углу, на постаменте, стоял доспех последнего барона, участвовавшего в боях при Шамхоре, как гласили надписи на русском и грузинском. Ржавчина проела сталь, и паутина свила себе дом в прорезях шлема. Напротив — гигантский, в три обхвата, сундук-сандохи, окованный железом. В нём, наверное, до сих пор хранятся старые грамоты, выцветшие от времени шелковые платья.

Но поместье живёт. Не роскошью, а тихим, упрямым бытием. А над всем этим — величавый, неизменный вид из окон. Бескрайняя, утопающая в сизой дымке долина, виноградники, уходящие к самому горизонту, и вдали — величественные, заснеженные вершины Кавказа. Они были здесь до закладки первого камня в фундамент поместья, и будут здесь, когда его последний камень рассыплется в прах. Они — единственные, кому теперь по-настоящему принадлежит эта земля и эта каменная сказка о былой славе, имя которой — Ткеладзе.

А где-то там, за тысячу километров, лежала Россия, Новгород с его бесконечными проблемами, дворцами, интригами Разумовского и вечными намеками сестры Насти. Здесь же, в этом полуразрушенном тифлисском особняке, было тихо. И я мог, наконец, выдохнуть.

И именно в этой тишине, пока дамы переодевались, а верные слуги накрывали «немудреный стол», ко мне подкрался тот самый вопрос, который я от себя упорно отгонял, начиная с того самого момента в поезде. А чего ради, собственно, я все это затеял?

Зачем я, Мстислав Инлинг, чья воля двигала армиями и решала судьбы народов, ввязался в судьбу одной-единственной девушки из обедневшего грузинского рода? Почему образ ее испуганных, но полных внутренней силы глаз преследовал меня даже в самые жаркие минуты стамбульской резни? Почему я, слетав на юг, как гордый орел, чтобы перевернуть политическую карту мира, теперь стоял здесь, в этом захудалом дворике, распушив хвост, как павлин, и с глупой ухмылкой слушал, как где-то наверху скрипят половицы под ее легкими шагами?

Ответ пришел не сразу, будто не решаясь открыть мне глаза на мои мысли, загнанные глубоко внутрь меня. Я хочу, чтобы она была рядом.

Вот так вот просто. Чтобы ее тихий голос нарушал гнетущую тишину моих личных покоев. Чтобы ее спокойное, полное достоинства присутствие стало островком нормальности в море безумия, что зовется троном. В ней не было ни капли раболепия, которое я видел в каждом взгляде при дворе. Не было и того подобострастного страха, что я только что наблюдал у Левашовых. Она видела во мне сначала просто человека. И я, к своему удивлению, отчаянно хотел, чтобы кто-то продолжал видеть во мне человека, а не только императора или воина.

Но тут же, как стервятники, налетели холодные, рациональные мысли. У меня уже были женщины. Арина, дочь наместника Москвы, та самая «вольная пташка». Наша связь — это игра, взаимовыгодный союз амбиций и страсти. Она сильна, независима и не требует от меня ничего, кроме моего внимания, когда оно ей нужно. Она — мои глаза и уши в Нижнем городе, ее острый язык и бесстрашие мне дороги.

И Вега. Преданная, тихая Вега, чья жизнь оборвалась в тот миг, когда я ее нашел, и чье новое существование было всецело связано только со мной. У нее нет ничего, кроме меня. Она — моя тень, мой страж, моя боль и моя ответственность. Она никогда не ревнует, не требует, ее любовь — это абсолютная, безоговорочная преданность.

Примут ли они еще одну? Сможет ли между ними возникнуть хоть какое-то подобие мира? Арина, с ее колким умом, наверняка поднимет меня на смех. А Вега… Она просто будет молча страдать и от этого станет еще тише.

И самый главный, самый непреодолимый камень преткновения — брак. Мне уже на это намекали, причем достаточно прозрачно, и хитрый лис Разумовский, и моя любимая, но непреклонная в вопросах долга сестра Настя. Первый брак императора не может быть браком по любви. Это династическая сделка, цемент для союза с одной из европейских держав. Моя личная жизнь — разменная монета в большой политической игре. Жениться на Софии, сделать ее императрицей… Это невозможно. Об этом не могло быть и речи.

Но… второй женой? Третьей? Взять бедную баронессу во дворец и поднять ее над всеми — у нас такое порой случалось. Пока неофициально, в статусе наложницы, но… Сделать официальной фавориткой. Содержанкой. Невестой без титула.

Мысль о том, чтобы предложить Софии Ткеладзе, потомственной дворянке, пусть и обедневшей, подобную роль, вызвало во мне волну жгучего стыда. Это было бы оскорблением. Оскорблением ее достоинства, ее гордости, того самого света, что я в ней увидел.

Я сжал пальцы, снова ощущая на коже призрачную прохладу ее руки. Нет. Так нельзя. Я вырвал ее из одной клетки, чтобы предложить другую? Более позолоченную, но все же клетку?

Гордая дочь Кавказа, воспитанная на историях о подвигах предков… Согласится ли она вообще на любое предложение от меня? После того, как я предстал перед ней не купцом, а императором? После того, как она увидела, как сокрушающе действует моя власть? Не испугается ли она теперь меня по-настоящему? Не увидит ли в моем интересе лишь прихоть и похоть повелителя, желание присвоить еще одну диковинку для своей коллекции?

В соседней комнате, в столовой, послышался осторожный звон хрусталя. Стол, должно быть, готов. Скоро она вернется. Переодетая. Приведенная в порядок. И ее взгляд, тот самый, что видел во мне спасителя, а потом — владыку, будет искать ответы на все те вопросы, что сейчас роятся в моей голове.

Я откинулся от окна и глубоко вздохнул. Все теории, все планы и политические расчеты разбивались о простую и необъяснимую реальность — я хотел, чтобы эта девушка осталась в моей жизни. А как — не знал, и что она ответит — не представлял.

Рассудок твердил о невозможности, о сложностях, о династических долгах. Но внутри, в той части меня, что оставалась просто Мстиславом, а не императором, зрело упрямое, иррациональное решение. Нужно просто спросить. Сказать ей все. Как есть. Без масок, без интриг. Предложить ей выбор.