его рук спокойно. – Скажи… пусть зерна хорошего купят. Сеять рано, но… я поговорю. А потом снова приедем. Надо будет несколько раз. Сколько не знаю. Я вообще ничего, наверное, не знаю, и даже не уверена, что получится.

– Получится, – он осторожно коснулся губами виска. – Назад?

– Нет. Темно уже. И метель.

Та и вправду разгулялась, завыла на сотню голосов, убеждая, что, конечно, город совсем даже рядом, но не настолько, чтобы рисковать. В метели легко заблудиться.

– Тут ведь тепло. И шуба есть. А дом надо будет выбрать побольше… – кажется, она сказала это вслух. – А то ведь…

Живая вода вернула жизнь и ее телу. И, наверное, в этом возрасте уже поздно, людям определенно поздно рожать, но Калерия не человек.

Да и…

…что за берегиня, когда свое уберечь не способна?

Ветер загудел, но она лишь плотнее прижалась к мужу. Горячий… и вот как понять, какая кровь верх возьмет? С другой стороны, какая бы ни взяла, все хорошо, все ладно…

– Медведя искать? – поинтересовался Ингвар, вытягиваясь на узкой кровати. И лежал-то осторожно, опасаясь движением неловким ее потревожить.

– Зачем?

– Шкура теплая. Большая. Самое оно на пол будет.

Калерия подумала и согласилась. Что на пол, что в колыбель…

– Искать, – она улыбнулась темноте, и глаза Ингвара блеснули алым. Понял? Что ж… хорошо, что двуипостасные понятливы.

Во сне она видела яблони. И золотое поле, протянувшееся от края до края, наполненное жизнью и солнцем. И она, Калерия, сидела, перебирая тяжелые колосья.

– Вот так заплетай, один к другому… – говорила она кому-то.

Стало быть, дочка.

…сказать? Во сне она знала ответ. А проснулась и забыла. Но пшеницы нужно будет и сюда купить, той, что получше…

…мальчишек завезли на двух машинах. Военные грузовики темно-зеленого цвета казались грязными, неуютными.

– Тебе вовсе не обязательно, – Матвей хмурился.

Вечно он хмурится.

И командовать пытается. Потом, правда, спохватывается, наткнувшись на насмешливый взгляд и начинает смущаться, извиняться. А Эвелина охотно его извиняет.

Наверное, ей и вправду не обязательно присутствовать.

И даже лишнее это. Чересчур уж чуждо смотрится она в своей собольей шубе среди военных. А те снуют, заглядываются, и взгляды эти заставляют Матвея нервничать. Вот глупый. Можно подумать, Эвелине кто-то кроме него нужен.

Она оперлась на руку.

– Рассказывай, – велела Эвелина, понимая, что, если Матвея не отвлечь, то людям будет плохо. Вон, денщик уж на что привычный, а отодвинулся на два шага.

– Так… рассказывал уже.

– Еще расскажи.

– Мальчишки. Беспризорники. И приютские. Все проблемные…

Они выбирались из машин без спешки, оглядываясь настороженно, будто заранее ничего хорошего не ожидая, ни от места, ни от людей.

А ведь совсем не выглядят детьми.

То есть, у Эвелины, если подумать, из знакомых детей только Розочка с Машкой, но те совсем маленькие. Эти старше.

Много старше.

И не в годах дело. Вот один сплюнул под ноги, вытащил из рукава сигаретку и закурил демонстративно.

– Кто-то на улице жил. Кто-то… лучше бы на улице. Далеко не все приюты и вправду помогают детям. Вон того видишь?

Длинный мальчишка с тонкой шеей и лысой круглой головой.

– Убил отчима. Перекинулся и горло перервал. Правда, стали разбираться – за дело. Тот и мать избивал, и младших, и его вот…

Двуипостасный, стало быть.

– Мать – слабенькая ведьма, во время войны в госпитале служила, там и сошлась с одним… потом война раскидала, потерялась, ну и… одиночка с ребенком на руках.

– Она не знала, что ее… гм, партнер…

– Знала. Но не думала, что сыну передастся.

А оно передалось.

– Стая от него отказалась. Слишком взрослый. И нестабильный. А вон тот, чернявый… сумеречник. Кто родители – не известно, жил в таборе, подворовывал. Потом, как дар открылся, стали использовать иначе. Активно использовать… в общем, попался. В колонию его? Не удержит. Дар блокировать? Так это нерационально. Вот и…

…и возникла у кого-то гениальная идея собрать таких вот неприкаянных, но потенциально полезных, в одно место.

– Маг. Два года банду свою держал. Не уверен, что из него что-то выйдет, но уговорили взять пока.

Мальчишка не выглядел внушительным, он стоял в стороне и, пожалуй, единственный осматривался вокруг без страха, с холодным интересом.

– Будут проблемы, – вздохнул Матвей.

– Будут, – согласилась Эвелина, просто-таки шкурой ощущая недетский взгляд. – Только мальчики?

– С девочками проще. Двуипостасные от женщин не отказываются. Мало их. Ведьмы своих примечают, да и… вообще. Они отходят легче, приспосабливаются проще. Эти же… зверята.

Кто-то кого-то толкнул.

Раздался крик.

Мат.

…проблемы определенно будут, но…

Эвелина запахнула полы шубы, посмотрела на небо и запела. Ее песня была легкой, как нынешний морозный день. Первыми замерли конвоиры. Застыли солдаты, некоторые прикрыли глаза, позволяя себе погрузиться в воспоминания.

Голос летел, раскалывая морозное небо, наполняя весь мир смыслом, но для каждого он был своим. И первым не выдержал мальчишка, тот, что стоял, сгорбившись, сунувши руки в карманы. Из закрытых глаз его потекли слезы, но никому-то не было дела до чужой слабости.

А когда Эвелина все-таки замолчала, то услышала, как совсем рядом кто-то судорожно вздохнул…

…снова хотелось плакать.

Чужая боль висела над полем, и Виктории пришлось сделать усилие, чтобы сдержать протяжный крик. Почему никто не видит?

Никто не ощущает?

По щекам поползли слезы, и одно это заставило Пантелеймона Тимофеевича пятиться. Вот он поднял руку, и сопровождение отступило.

Правильно.

Только не понятно. Ладно, вот это вот туманное марево, повисшее над полем, люди не видят, но неужели они не чувствуют? Или все-таки… место, где стояла до войны деревенька, гляделось мирным. Снег присыпал поля, укрыл лес, раскрасивши его во все оттенки белого, заодно уж припрятал под толстым покрывалом и остатки самой деревеньки.

Но это-то… это не спрячешь.

Первый крик расколол небеса. И кто-то сзади, кто-то любопытный или недоверчивый, а может, все и сразу, отшатнулся, закрывая уши.

Пускай.

Виктория поплотнее запахнула полы шубы и шагнула на снежную белизну.

– Осторожнее, – подскочил Пантелеймон Тимофеевич, приставленный к ней, пусть по бумагам значилось и обратное, будто бы она, Виктория, приставлена к нему. Не суть важно. Он подхватил под локти, не позволяя упасть. – Что ж вы так-то…

Больно.

Марево сгущалось, становилось плотнее, и вот уже люди позади Виктории ежились не от холода, но от предчувствия беды.

Послечувствия.

Беда давно случилась. Виктория не знает,