Взгляд Самсона изумленно скользнул по его лицу.

– Ты думаешь, что спас меня?

– Я спас тебя.

Металлическая рука звякнула – согнулись пальцы.

– Когда? Тебе не показалось странным, что я перестал бегать по дворам? Я знал, ты следил за мной, завидовал моей скорости с тех пор, как я опозорил тебя на празднике Ганны. Ты не задавался вопросом, почему несколько месяцев я еле носил еду на твои пикники?

Сузеньос прищурился.

– На тебе не было ни шрама.

– Мои ноги, – прорычал Самсон, и его красные зрачки сверкнули у прутьев, – были разорваны в клочья. Стражники твоего отца сказали, это из-за того, что я носился и мешал отдыхать. Но все знали истинную причину. Следующую гонку ты выиграл – злорадствовал мне и лучезарно смотрел на отца, словно покорил гору. Ты знал о его поступке, но не сделал ничего. Потому что ты всегда был трусом. Всегда.

Сузеньос не посчитал нужным скрывать ярость – невыносимый холод ушел, и стены плавились, как лава.

– Но она заметила. – Зрачки Самсона слегка потускнели.

Сузеньос понял, о ком речь: голос Самсона стал мягкой землей, где глубоко зарыто семя его прежнего «я».

– Талаа пришла исцелить мои горящие ноги, пока ты торжествовал.

Воспоминания то появлялись, то исчезали – Сузеньос помнил только ликование своего народа, прилив адреналина. Он не обернулся посмотреть, куда делся Самсон. И его невеста. Ему было все равно. Отец наконец похвалил его после обвинений в смерти матери и нескольких месяцев молчания, и он хотел как можно дольше греться в лучах одобрения.

Самсон фыркнул, его голос снова окаменел.

– Ты знал, что не сможешь защитить ее. Ни от отца. Ни от того леса.

– Тогда я был человеком.

Самсон в мгновение ока влетел в камеру и схватил Сузеньоса за воротник – лицо вампира оказалось совсем близко.

– Можешь цепляться за это оправдание до конца своей жалкой жизни. Но никакое бессмертие, никакая сила не сотрут содеянного тобой в том лесу.

С того дня, как умерла Талаа, его старый друг ни разу искренне не улыбался и не смеялся. Самсон не только винил Сузеньоса в ее смерти, но и не мог простить радости, обретенной после Талаы.

Он не успокоится, пока не убедится, что Сузеньос больше никогда не сможет смеяться.

Самсон – его порождение, друг, которого нужно убить раз и навсегда. Но даже сейчас он видел несуществующий проблеск старого друга, с которым они вместе убивали разбойников и напивались до головокружения. С бессмертием появилась надежда, что годы вернут утраченное, растопят ненависть и помогут Самсону его простить.

Глупость.

Самсон верил только в общую боль, общее горе, общие муки. Даже в детстве Сузеньос замечал расчетливую жестокость Самсона. Деревенский мальчишка, обрызгавший его сточной водой, молил о пощаде, но Самсон окунул голову парня в мочу и держал, пока тот ее не проглотил. Когда лорд соблазнил и бросил его сестру, Самсон два года строил козни, плел интриги и разбил сердца трех сестер этого лорда. Он стал жесток, одержим идеальными, справедливыми наказаниями. Желанием восстановить равновесие. И никто в этом мире не причинил Самсону больше боли, чем Сузеньос.

Наказание Сузеньоса не прекратится, и оно будет беспощадным, как кнут.

Поэтому он был готов к случившемуся дальше. Он готовился десятилетиями. Удары кулаков о плоть – острое осознание собственной слабости вколачивалось в него снова, и снова, и снова. Самсон может избить его до переломов, но Сузеньос никогда не доставит ему удовольствия криком. Он всегда умел абстрагироваться от физической боли, уходить в безопасное место в глубинах сознания.

В первый раз он сделал это в тринадцать лет, цепляясь за мертвое тело матери. Ассасины обошли охрану и пробрались в главный замок. Мать схватила его за руку и спрятала в туннелях, но нападавшие тоже знали о тайных ходах. Мать приняла предназначенный ему клинок в свою грудь. Он никогда не забудет этот звук – словно давят кулаком масло. Он держал ее в том заросшем паутиной туннеле, стряхивая пауков с ее тела. Несколько утонули в крови.

Отец так и не простил ему, что он выжил.

В следующий раз ему было девятнадцать, и он заблудился в лесу с Талаой. Там была гниль, черная и узловатая, как скрученные корни, – та самая гниль, которая вытекала из ноздрей и струилась по венам, пока душу не забирала смерть.

И снова появилась она – Мудрец. Его мечта о спасении.

Беги, – сказала она могучим, хрипловатым голосом, и из-за краев маски струился свет. Беги и живи.

Сузеньос цеплялся за жизнь, принимая кулак за кулаком, и внутри все кричало от боли – и тогда он снова почувствовал ее, идущую к нему на краю смерти.

Он не убьет тебя, – заверила она легким голосом, и он почувствовал аромат роз. Ты не умрешь.

Как и всегда, он ей верил.

54

Кидан

Золотые нити на груди Самсона росли с каждым часом истязаний Сузеньоса. Кидан пыталась заглушить его боль, так похожую на пытки в обсерватории, и обедала с Самсоном в тишине.

Обычно Кидан избегала столовой. Эта комната осталась с прежних времен, предназначенная для большой семьи, которой больше не существовало. Все пространство занимали два огромных стола, красный и белый – для ангелов и дьяволов. За белым столом стояло пять стульев, а на нем – пять чашек, и на каждой из пяти тарелок значилось имя. Кайс Давит. Йодит Адане. Силия Адане. Махлет Адане. Аман Йисак.

Самсон устроился за красным столом, а Кидан – на его противоположном конце. Здесь стояло пятнадцать стульев, пятнадцать металлических кубков и ни одной тарелки. Имена на кубках были древнее: Рут. Дарик. Бениам. Сузеньос. Кидан глянула на кубок Сузеньоса и представила, как он сидит среди остальных, смеется и пьет. Среди дранаиков, которые поклялись в верности ее семье. А потом он их всех убил.

Приготовленное ею мясо было безвкусным, и она вспомнила сига ват со специями от Этете.

Кидан боялась торопить события, но начинала терять терпение. Она не могла спокойно спать, пока Сузеньос томится в подвале. Не могла выбросить из головы его стоны.

Медленно пережевав кусок стейка, она спросила:

– Куда ты все время уходишь?

Самсон опустил вилку и посмотрел на нее. Ее пальцы под скатертью продолжали рисовать пятиугольник – символ доверия, – наполняя комнату сверкающим золотом. Маленькие искорки опустились Самсону на плечо, проникая внутрь.

Он махнул рукой, жестом подзывая ее к себе. Кидан отодвинула стул и встала. Его прищуренные глаза впервые скользнули по ее телу. На ней было платье, обнажающее руки и шею. Для удобства доступа.

Самсон быстро поднялся на ноги и