использовала исторические артефакты – прикасалась к определенным предметам, чтобы разжечь эмоцию и усилить ее в других. Но Кидан всегда проживала эмоции с помощью геометрических форм.

Она решила начать с этого.

Глубоко вдохнув, медленно нарисовала на полу круг, наполняя легкие детской радостью. Ее кожа мгновенно согрелась – захотелось прыгать или танцевать. Прямо как в чулане для метел.

Она направила эмоции на Юсефа, сосредоточившись на его встревоженном взгляде. Кидан почувствовала искорку его радости и попросила дом раздуть ее.

Сначала реакции не было, но потом он поддался, разразившись смехом.

– Ого! Чувствую веселье.

Кидан торжествующе улыбнулась. Она согнула пальцы и нарисовала символ доверия. Грудь Юсефа пронзили два золотых сгустка, видимых только ей.

Его взгляд остекленел.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Кидан.

– В тепле, в безопасности.

Его голос был почти чрезмерно расслабленным, сонным.

Кидан постаралась не слишком радоваться и сменила эмоции.

– Расскажи мне что-нибудь, чего больше никто не знает.

Стены вокруг них то появлялись, то исчезали, жесткие углы мебели смягчились – само окружение отражало безопасность.

– Ты спрашивала, почему я так поступил с Джи Кеем, помнишь? – медленно сказал он, меняя тон. – Он был моим другом. Самым добрым человеком, кого я знал. – Юсеф глубоко вздохнул, собираясь с силами. – Но я взял нож из ее руки и… – Кидан выпрямилась, наблюдая за страданием на его лице.

– Все в порядке, – поддержала она.

– Я сделал это, потому что Слен попросила. – Юсеф пристально посмотрел ей в глаза. – Вот так просто и ужасно. Я готов сделать все, что она попросит. Ты знаешь, как это страшно? Отдать кому-то такой контроль над собственной жизнью? Я опасен для себя, для всех, пока ее слушаю. – На его лице по-прежнему отражалась вина. – Но я ничего не могу поделать. Все, чего я хочу – видеть ее счастливой… и я не доверяю себе с ней рядом.

Он сжал кулаки, и Кидан сглотнула – до нее наконец дошло.

«Землекопы» были правы, переживая из-за голоса Юсефа. Даже Кидан не могла предсказать его выбор.

Она почувствовала укол стыда за нарушение личного пространства, но план сработал. Она сможет использовать обскулион на Самсоне и вытянуть из него информацию. Просто не нужно бояться чувствовать. Все.

Сколько раз эту технику использовала ее мать?

Сила домов пугала. По ковру полз закон, золотой и мерцающий. Кидан попыталась впитать его. Ее пронзил холодный укол разочарования: ладонь осталась пустой.

Тихий щелчок входной двери развеял наваждение.

Юсеф моргнул и отвел глаза.

– Не знаю, зачем я тебе это рассказал.

Кидан хотела что-то ответить, но в дверях гостиной появился Сузеньос: красивый, в длинном пальто. Юсеф быстро собрался и направился к двери.

– Удачи, – пожелал он.

Кидан кивнула, и он исчез.

Когда они остались наедине, Сузеньос улыбнулся мягкой, ленивой улыбкой. Это вернуло ее в лес. К тому дереву. Она грезила об их поцелуе. И если бы так не волновалась о воплощении плана, то не задумываясь бы его повторила.

Потому что Кидан никогда не испытывала ничего подобного. Каждое нервное окончание в ее теле еще восстанавливалось, подергиваясь от волн наслаждения. Его воспоминания были наполнены его взглядом, его губами, его телом. Он опьянял ее. Она боялась, что уже ничто в жизни не подарит столь прекрасного вкуса или ощущения.

Ей даже почти захотелось отказаться от плана. Еще недолго побыть в этом островке покоя. Но поворачивать назад было слишком поздно.

Похоже, Сузеньос тоже это осознал – дом наполнился смрадом гнилого леса, стены потрескались от почерневших корней.

«Что это?» – подумала Кидан, пытаясь прочесть его взгляд. «Почему его преследует этот образ?»

Его гладкое лицо исказилось от тревоги. Но он быстро взял себя в руки.

– Куда мне идти, птичка?

50

Джи кей

Без крови тело вампира входит в состояние самопоглощения. Оно не умирает, но пожирает себя в непрерывном мучительном цикле, пока хозяин не покончит с собой.

Джи Кей не питался два месяца – с того дня, как стал вампиром. Его похитители – они называли себя Нефрази – держали его в бетонной камере где-то рядом со своей обителью.

Первые несколько дней ему предлагали кровь. Он отказывался. Потом его оставили в одиночестве. Любая другая душа уже положила бы этому конец – он не сомневался. Но в обязанности мот зебейи входили долгие медитации в абсолютной тишине среди гор. Джи Кей познал жестокое одиночество и утонул в нем.

В своем сознании он всегда будет стоять на коленях в склепе кладбища Анд. Ему сказали ждать. Он потянулся к груди и левому ребру, словно втирая в раны осколки, и коснулся теперь уже зажившей кожи. Они дважды ударили его ножом. Юсеф и Слен – один дрожал, другая была спокойна, как безмолвная буря, когда они отделяли его душу от тела.

Джи Кей не кричал. Не сопротивлялся.

Голос велел ему сидеть смирно.

Ее голос. И он повиновался – словно зверь, привязанный к хозяину.

Кидан Адане.

Джи Кей сильнее сжал костяную цепь. Она – длань самой смерти, и она пугала его. Он не в первый раз пожалел, что их встретил.

Юсефа с тыквенными семечками, Слен с холодными глазами и израненными ладонями, и печальную Кидан, которая искала сестру.

«Интересно, она нашла ее?»

Джи Кей попытался поскорее прогнать эту мысль. Кидан не нуждается в его заботе, ей нужен его гнев.

И все же она преследовала его в кромешной тьме. Ее лицо. Темные глаза, предвещающие гибель. И опасность, кружащая над ней, враги, теснящиеся вокруг. Костяная цепь предостерегающе дрожала, и он резко вскакивал, отчаянно пытаясь предупредить ее, говоря вслух, словно безумец: «Смерть рядом, Кидан. Не возвращайся домой. Ты в опасности». Жалкие попытки спасти ее жизнь. Но почему? Он больше не мот зебейя, страж смерти, а тварь, мерзость.

Они убили, а потом оживили его в эгоистичном стремлении исправить сломанное, и похитили у него еще и покой. Теперь он никто.

Ни набожный мот зебейя, ни полноценный вампир.

Те, кто возрождается после смерти, как он, ненасытно убивают всех, у кого пьют кровь – поэтому Джи Кей пить кровь отказался. День за днем он страдал от боли в каждой молекуле и задавался вопросом, когда это закончится.

Дверь открылась, и раздались тихие шаги. Было темно – так темно, что он забыл о существовании солнца.

Мелькнул свет лампочки из коридора, и он зашипел, закрыв глаза. По-прежнему было нелегко глушить обостренные чувства.

Он слышал сверху голоса, смех и топот сотен шагов. Но постепенно приучил тело концентрироваться на одном звуке – капании воды внутри стен. Он вцепился в него – считал и считал, теряя себя.

– Пей, – сказал тихий девичий голос, и что-то поставили на пол. Несмотря на ласковый тон, звук