ночника, что я оставил гореть, у стола с готовым лекарством маячила... фигура.

Невысокая, сгорбленная, в темном платке. Она что-то искала на столе, ворча себе под нос. И голос этой фигуры почему-то казался мне очень знакомым.

— Ханна? — неуверенно прошептал я, приподнимаясь.

Фигура вздрогнула и резко обернулась. Из-под платка на меня глянули два огромных, светящихся в полумраке янтарных глаза.

Да, это была она!

— А, мальчишка, — проворчала она, не выражая особого удивления. — Ты чего тут делаешь?

— Это что ты здесь делаешь? — спросил я, вставая и подходя ближе.

Ее появление здесь, ночью, не сулило ничего хорошего.

Ханна тяжело вздохнула, как будто ей пришлось взвалить на себя неподъемную ношу.

— Ищу лекарство для Зоряны. Ей... очень плохо. Теперь она борется не только с чумой, но и с ядом.

— Каким еще ядом? — ахнул я, чувствуя как меня накрывает волной ужаса.

— Этот лысый гад, Гнидден пытался сегодня ее отравить, — хмуро бросила Ханна, — Я успела в последний момент, но несколько капель она все же выпила. Сейчас инквизиторы везут ее в лечебницу к этому, Кесслеру. Но даже если они справятся с ядом… то с чумой не смогут.

Ледяная волна прокатилась по моей спине.

Гниденн... Он не остановился на краже.

Он решился на убийство.

Ярость, горячая и слепая, затопила меня.

— Этот мерзавец! — прошипел я сквозь стиснутые зубы. — Он же недавно украл первую партию нашего лекарства!

Ханна нахмурилась, ее усы шевельнулись.

— Хочешь сказать… у вас нет лекарства?

— Есть! — кивнул я, направляясь к запертой комнате, где стояли наши новые колбы со свежеприготовленным лекарством. — Мы его сделали буквально только что. — Но… как ты собираешься передать Зоряне лекарство?

— Пф, — фыркнула Ханна, махнув лапой — Ты забыл, что мы уже разок там побывали? Так что, не переживай, это как раз не проблема. Проблема в том, чтобы мы успели вовремя и оно подействовало.

Я взял одну склянку и крепко обвязал ее несколькими слоями мягкой ткани, чтобы не разбилась.

— Вот, — сказал я, вкладывая сверток в ее лапу. — Зоряна сказала что лучше всего лекарство действует, когда его вкалывают внутримышечно. Но можно и запить.

Ханна взяла сверток, ловко пристроила его у себя под «одеждой».

— Ну, — подняла она на меня полные боли глаза, — Я пошла, пожелай мне удачи.

Глава 62

Зоя

Сознание возвращалось обрывками, утопая в густом, тяжком тумане боли.

Сначала — тряска.

Грохот колес по булыжнику, отдававшийся в каждом суставе. Я лежала на чем-то жестком, и меня качало из стороны в сторону.

Потом — руки.

Несколько пар грубыхирук подхватили меня. Мир перевернулся, закачался. Боль пронзила грудную клетку при движении, вырвав из горла тихий хрип.

Меня куда-то несли.

Запах сменился: меньше пыли, больше — крепкого мыла, хлорки, травяных настоек.

Потом — новая кровать.

Мягкая, но прохладная.

Сквозь толщу беспамятства я чувствовала постоянное, настойчивое присутствие рядом.

Что-то теплое, пушистое, терлось о мою руку, тихо мурлыкало, и этот звук был якорем, не дававшим мне окончательно уплыть в небытие.

А потом появился вкус.

Горький, терпкий, отвратительный.

Его вливали мне в рот, и я, полубессознательная, давилась и пыталась выплюнуть.

Но что-то теплое и мягкое, похожее на подушечку лапы, аккуратно придерживало мой подбородок.

— Глотай, глупая. Это твое спасение.

И через какое-то время что-то изменилось.

Жар, который пылал костром в груди, стал медленно, нехотя отступать. Он не исчез, а словно сжался в тлеющий уголек где-то глубоко внутри.

Одышка, заставлявшая каждый вдох давиться кашлем, ослабла.

Сознание, наконец, всплыло на поверхность, хрупкое, но цельное.

Я медленно открыла глаза.

Потолок. Беленый, с трещиной, расходящейся звездочкой от центра. Незнакомый.

В углу горела лампада, отбрасывая на стены пляшущие тени. И рядом, свернувшись пушистым колесом прямо на моей кровати, в ногах, спала Ханна.

Ее бока равномерно поднимались и опускались, а один ус подрагивал во сне.

Невероятное, щемящее облегчение волной накрыло меня.

Я осторожно, чтобы не потревожить ее, протянула руку и коснулась ее мягкой шерсти. Ханна вздрогнула, мгновенно открыв глаза.

Ее янтарные зрачки сузились, оценивая меня, а потом в них промелькнуло что-то очень похожее на... облегчение.

— Ожила. Ну наконец-то. Я уже думала, мне тут до скончания веков твоей сиделкой служить придется.

Ее голос был грубым, полным преувеличенной досады, но кончик хвоста радостно бил по кровати.

Не слушая ее ворчания, я из последних сил приподнялась на локтях и обняла ее за шею, уткнувшись лицом в теплую, пахнущую пылью и травами шерсть.

— Спасибо, — прошептала я, и голос дрогнул. — Ты снова меня спасла.

Ханна замерла на секунду, затем неловко похлопала меня по спине лапой, отводя взгляд.

— Хватит, я задыхаюсь. А еще, ты вся мокрая. И пахнешь лекарствами. Фу.

Но она не отстранилась.

Позволила мне держаться за нее, пока я приходила в себя.

— Что… что случилось? — спросила я, откидываясь на подушки, чувствуя, как мир вокруг постепенно обретает четкие границы. — Где мы? Сколько времени прошло?

Ханна вздохнула, усаживаясь поудобнее.

— После того, как твой милый дядюшка решил ускорить твой уход в мир иной, прошло дня два. Ты в лечебнице магистра фон Кесслера. Тебя сюда твой Архилекарь распорядился доставить. А как только Тода сделал лекарство, я принесла его и влила в тебя, пока никто не видел.

Я слушала, и каждая фраза приносила новую порцию шока и облегчения. Два дня. Кесслер. Морган отдал приказ. Тода сделал лекарство!

— Тода... у него получилось? — выдохнула я, и сердце забилось от гордости за него. — Он смог!

— Ну да, получилось, — Ханна кивнула, но ее тон был мрачным. — Только это уже вторая партия, совсем небольшая. А вот первая… — она сделала паузу, и ее усы гневно подрагивали, — …ее украли.

Я замерла, чувствуя, как жгучая волна ярости и несправедливости подкатывает к горлу.

— Кто?!

— Тот самый Гнидден, — зашипела Ханна. — Он теперь продает его всем желающим, рассказывает, что это он все изобрел, а ты и твой Морган — мошенники и чуть ли не организаторы эпидемии. Требует, чтобы Моргана сняли, а его, Гниденна, назначили новым Архилекарем.

Я замерла, чувствуя, как жгучая волна ярости и несправедливости подкатывает к горлу. Такой... чудовищной, наглой подлости я даже представить не могла!

Украсть плод нашего труда, оболгать нас, воспользоваться чумой, чтобы