Гораздо больше.

Проклятье.

Усталость делала язык опасным.

Алина уже хотела отвернуться, закрыться злостью, перевести всё в работу, как обычно, но Рейнар шагнул ближе.

Один шаг.

Всего один.

И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы воздух в комнате изменился.

— У кого? — тихо спросил он.

Она ничего не ответила.

Потому что тут не было правильного ответа. Ни короткого, ни безопасного. Не скажешь же: у прошлого, у чужой жизни, у мужчин, решавших за меня, у обстоятельств, из которых приходится вырывать себя ногтями.

Он подождал.

Не дождался.

— Хорошо, — сказал так же тихо. — Тогда я скажу иначе. Я не пытаюсь посадить вас под замок. Я пытаюсь не позволить им выманить вас туда, где я не успею.

У Алины всё внутри болезненно дёрнулось.

Не от смысла.

От тона.

Слишком честно. Слишком без привычной брони. Так нельзя разговаривать с женщиной, которую пытаешься удержать в рамках разума. Особенно если она и без того устала, зла и чересчур хорошо помнит, как именно он дёрнул её к себе за секунду до удара колбы.

— Вы не можете успеть всюду, — сказала она.

— Значит, я закрою те места, где вас можно достать.

— А я, значит, просто буду сидеть и ждать, пока ваши люди принесут мне половину следов уже затоптанными?

— Вы будете работать здесь.

— Это не ответ.

— Это приказ.

Вот.

Снова.

И именно от этого слова её окончательно обожгло изнутри.

Алина шагнула к нему сама.

Вплотную не дошла. Остановилась в опасной близости.

— Тогда слушайте мой приказ, милорд. Перестаньте говорить со мной так, будто я ваша подчинённая, собака на цепи или вещь, которую можно переставить в безопасный угол.

— Вы не вещь.

— Но решаете всё равно без меня!

— Потому что кто-то из нас двоих обязан думать не только о следе, но и о том, что вас могут больше не вернуть!

Последние слова прозвучали уже не тихо.

И именно поэтому ударили сильнее.

Не вернуть.

Не “ранить”.

Не “спрятать”.

Не вернуть.

Вот где у него настоящая глубина страха.

Алина замерла.

Рейнар тоже, кажется, понял, что сказал слишком много. Гораздо больше, чем собирался.

Но назад уже не было.

Он стоял перед ней — высокий, жёсткий, вымотанный, с больным плечом, с яростью под кожей и с той опасной откровенностью в глазах, которую она последние дни видела всё чаще и которая с каждым разом становилась только хуже.

Потому что к ней можно привыкнуть.

А привыкать нельзя.

Совсем нельзя.

— Вы не имеете права так бояться за меня, — выдохнула Алина прежде, чем успела подумать.

В его лице что-то резко изменилось.

Не мягкость.

Совсем нет.

Скорее последняя тонкая грань сдержанности.

— Уже боюсь, — тихо сказал он.

И вот после этого мир окончательно пошёл не туда.

Потому что одно дело — чувствовать это в его действиях, в хватке на руке, в запретах и охране.

И совсем другое — услышать.

Так.

Прямо.

Без прикрытия.

У Алины сбилось дыхание.

Усталость, злость, бессонная ночь, дым, лихорадка девочки, тайный склад, детские рубашки, люлька, угрозы, приказ мужа — всё это вдруг спрессовалось в одну точку, слишком живую, слишком горячую, слишком близкую к тому, что уже невозможно назвать ненавистью.

Она смотрела на него и понимала, что должна сейчас отступить.

Сказать что-нибудь резкое.

Уйти.

Заставить их обоих снова вспомнить, кто они друг другу по факту, а не по тому, как дрожит воздух между ними.

Но Рейнар тоже не отступил.

И в этом было всё.

Его взгляд опустился на её губы.

Всего на миг.

Но она почувствовала это так, будто он провёл пальцами по коже.

Проклятье.

— Не надо, — сказала Алина.

Очень тихо.

И не поняла сама, к чему именно это относится. К страху. К приказу. К тому, что между ними сейчас уже почти не было места ни для злости, ни для здравого смысла.

Рейнар наклонился чуть ближе.

— К чему? — спросил он низко.

Вот и всё.

Этого уже не должно было быть.

Не здесь. Не так. Не после всего.

Особенно не после всего.

Она должна была отвернуться.

Должна была.

Вместо этого зачем-то осталась стоять.

И это оказалось ответом страшнее любого слова.

Поцелуй не был мягким.

Не мог быть.

Он случился так, словно оба давно уже стояли на краю, а теперь просто сорвались. Не ласка. Не осторожная проба. Удар, в котором было всё сразу — страх, злость, облегчение, голод, слишком долго сдерживаемое напряжение, накопленное в перевязках, ссорах, приказах, спасениях, взглядах через стол и в дыму.

Алина почувствовала вкус горького воздуха, тепла, ярости и его дыхания. Его ладонь легла ей на затылок — крепко, но не больно, удерживая так, будто весь мир сейчас пытался вырвать её обратно, а он не собирался отдавать.

И она ответила.

Вот в этом и была настоящая катастрофа.

Не он.

Она.

Потому что подалась навстречу так же жадно, так же отчаянно, так же не по правилам. Пальцы сами вцепились в ткань его мундира у груди. Тело — предательское, живое, измученное — будто вспомнило за секунду всё, чего оно не получало ни в прежней жизни, ни в этой: не нежность даже, а силу, направленную не на разрушение, а на неё.

Это длилось слишком долго.

Или слишком мало.

А потом он вдруг отстранился.

Резко.

Как человек, который не просто остановился — почти вырвал себя из этого.

Они остались в нескольких дюймах друг от друга, дыша слишком быстро, слишком громко, слишком живо для комнаты, где ещё недавно обсуждали покушение и похороны повитухи.

Алина смотрела на него и впервые за всё это время по-настоящему испугалась.

Не врагов.

Не яда.

Не крепости.

Этого.

Себя рядом с ним.

Его рядом с собой.

Потому что теперь уже нельзя было делать вид, будто между ними только власть, взаимное раздражение и необходимость.

Теперь тело сказало правду раньше головы.

А это всегда хуже.

Рейнар первым отвёл взгляд.

Очень плохой знак.

Потому что человек его склада не отворачивается просто так.

— Этого не должно было быть, — сказал он хрипло.

Как будто каждое слово царапало горло.

Алина усмехнулась — коротко, почти зло, только чтобы не показать, как сильно дрожат пальцы.

— Потрясающе. Я как раз собиралась сообщить то же самое.

Он поднял на неё взгляд.

В глазах всё ещё стояло то тёмное, живое, горячее, от чего у неё подкашивались колени ещё сильнее, чем от усталости. Но теперь под этим уже лежало и другое.

Самоконтроль.

Испуг.

Почти ярость — на себя, на неё, на само существование этой минуты.

— Вы