и теперь решил, что этого достаточно, чтобы замкнуть вокруг неё стены.

У Алины внутри всё обожгло мгновенным, почти яростным протестом.

— Что?

— С этой минуты без моего разрешения вы не выходите за стены. Ни в предместье, ни в башенный двор, ни к дому Эстор, ни за травами, ни за повитухами, ни за чёртом в юбке. Только крепость.

— Вы с ума сошли.

— Нет. — Голос его стал ещё тише. Хуже. — Это вы упорно пытаетесь влезть в каждую дыру, из которой по вам стреляют.

— По мне не стреляли.

— Жаль, что вы спорите о форме покушения, а не о сути.

— Я не вещь, которую можно запереть в сундук!

— А я не намерен смотреть, как вас выносят за ворота во второй раз.

Тишина упала резко.

Леди Эстор отвернулась к окну.

Тарр выдохнул сквозь зубы.

Стража за дверью, кажется, вообще перестала существовать.

Алина смотрела на Рейнара и чувствовала, как под рёбрами сталкиваются сразу две правды.

Он не пытался унизить её.

Он действительно хотел защитить.

И именно поэтому приказ ощущался ещё хуже.

Потому что клетка, выстроенная из заботы, всё равно остаётся клеткой.

— Вы не имеете права, — сказала она тихо.

— Имею.

— Потому что муж?

— Потому что здесь хотят вашей смерти.

— И потому вы решили облегчить им задачу, заперев меня так, чтобы я сама сошла с ума?

В его лице что-то дёрнулось.

Боль? Ярость? То место, где она снова ударила слишком близко к прежней Аделаиде?

Хорошо.

Пусть.

— Не повторяйте это слово со мной, — очень тихо сказал Рейнар.

— Какое? “Сошла”? Или “заперев”?

— Оба.

Вот так.

Она хотела сказать ещё что-то острое, точное, жестокое.

Но слишком ясно помнила его руку у своей талии секунду назад.

И то, как он сказал “не дышите”.

И то, как в глазах у него мелькнул не приказ, а страх.

Проклятье.

Это всё только портило.

— Хорошо, — выдохнула она. — Тогда по-взрослому. Что вы называете “не покидать крепость”? Я заперта в покоях? В одном крыле? Под конвоем до уборной?

Уголок его рта не дрогнул.

— Вы можете ходить по крепости там, где мне известно. Лазарет, кухня, ваша лечебница, внутренние дворы под охраной. Но за ворота — нет.

— Это всё равно клетка.

— Это охрана.

— Для вас.

— Для вас.

— Не решайте за меня!

— Уже решил.

И вот это было хуже всего.

Не крик.

Не спор.

Упрямая мужская гранитность, которой невозможно объяснить, что женщина, едва выжившая после одного дома-клетки, не будет спокойно стоять, пока вокруг неё строят другой — пусть даже из лучших намерений.

Она сделала шаг к нему.

Почти вплотную.

— Слушайте меня внимательно, милорд. Я не та тихая, удобная тень, которую можно спрятать от мира, а потом вынести по необходимости. Я расследую это. Я буду ходить туда, где следы. И если они уходят за стены — я пойду за ними.

— Нет.

— Да.

— Аделаида.

— Не смейте говорить со мной так, будто я истеричная жена, которую нужно успокоить и уложить спать!

Вот.

Сказано.

И комната снова стала слишком тесной.

Рейнар смотрел на неё долго.

Очень долго.

Потом вдруг сказал:

— Если бы я говорил с вами как с истеричной женой, вы бы уже были под замком.

Холодок прошёл по позвоночнику.

Не от угрозы.

От того, как спокойно он это произнёс.

Не похвастался силой. Просто обозначил границу возможного.

А Алина, что хуже всего, поверила: да, мог бы. И не сделал.

Проклятье.

— Тогда считайте, что я впечатлена вашим самоконтролем, — сказала она.

— Считайте, что я сегодня почти исчерпал его запас.

Тарр кашлянул, очень уместно возвращая воздух в комнату.

— Милорд. По следу уже пошли. Мальчишку, скорее всего, возьмут у южного стока.

— Возьмут, — коротко сказал Рейнар, не сводя глаз с Алины. — И приведут сюда. Живым.

Сюда.

Не в подвал. Не в караульную.

Сюда, где она всё увидит сама.

Это было уступкой.

Маленькой. Но реальной.

Алина выдохнула медленнее.

— И я допрашиваю его первой.

— Вместе со мной.

— Если не будете перебивать и душить всех взглядом раньше, чем я задам вопрос.

— Не обещаю.

Леди Эстор, всё ещё стоявшая у окна, вдруг тихо сказала:

— Если позволите, милорд, я подтвержу вашим людям у ворот: сегодня леди Вэрн спасла мою дочь. И после этого на неё тут же бросили дымовую колбу. Пусть вся крепость услышит правильную версию первой.

Вот это было хорошо.

Очень.

Рейнар коротко кивнул:

— Сделайте.

Женщина посмотрела на Алину.

— И ещё я скажу, что если кто-то назовёт её помехой этому дому, он сначала будет иметь дело со мной.

Сильный ход.

Неожиданный.

Алина почувствовала укол благодарности — тёплый, живой и крайне неудобный.

— Благодарю, — сказала она.

— Не за что. Вы вернули мне ребёнка.

Леди Эстор вышла, унося с собой запах дорожного холода и новый, очень нужный союз.

В комнате остались только они, Тарр и слишком много невысказанного.

— Тарр, — сказал Рейнар, — выводите людей. И пусть принесут сюда чистый воздух. Окно распахнуть, шторы снять. Колбу — ко мне.

Когда капитан ушёл, Алина поняла, что устала уже так глубоко, что злость держит её почти одна.

Плохое время для приказов мужа.

Очень.

— Вы не можете просто сказать “запрещаю” и ожидать, что я покорно кивну, — тихо сказала она.

— Уже вижу.

— Тогда зачем пытаться?

Он подошёл к окну, сам распахнул створки шире, впуская холодный воздух. Дым окончательно пополз наружу.

Потом обернулся.

— Потому что, — произнёс он спокойно, — после этой колбы я увидел достаточно.

— Чего именно?

— Как близко они подобрались. — Его взгляд скользнул по её лицу, шее, руке, всё ещё державшейся напряжённо у бока. — И как быстро вы упрётесь снова, даже если следующий удар будет ножом, а не дымом.

Она молчала.

Потому что это тоже было правдой.

Проклятой.

Ненужной.

Но правдой.

— Я не умею сидеть и ждать, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Для меня это хуже боли.

— Тоже знаю.

— Тогда зачем делаете именно это?

На секунду он прикрыл глаза. Совсем чуть-чуть. Как человек, которому надоело повторять очевидное, а ещё сильнее — как мужчина, которому это очевидное уже стоит слишком дорого.

— Потому что вы для меня уже слишком дорого обходитесь, чтобы я позволил вам умереть у стены подворотни, пока вы героически идёте за очередным следом.

Вот.

Вот оно.

Не красивое признание.

Хуже.

Грубая, мужская, опасно честная правда.

И именно поэтому у неё внутри всё сжалось ещё сильнее.

— Я не просила…

— Знаю. — Он перебил очень тихо. — Но это ничего не меняет.

Тишина после этих слов была почти болезненной.

Потому что в ней вдруг оказалось слишком много того, что