два оргазма, что трезвая ты покраснеешь от этого сообщения, которое только что прислала мне пьяная.

Мое сердце подпрыгивает, и я быстро прокручиваю страницу вверх, чтобы прочитать сообщение, которое я отправила ему за две минуты до того, как он написал этот ответ. Я, конечно, не помню, чтобы писала ему сообщение в пьяном виде, но увы, это так, потому что мое сообщение находится прямо здесь.

Прочистив горло, я прижимаю тыльную сторону ладони к щеке в бесполезной попытке охладить жар, излучаемый моим лицом. Боже милостивый, пьяная я, видимо, гораздо более изобретательна, чем трезвая.

Я убираю руку со щеки и отправляю ответное сообщение.

Я:

Трезвая я действительно покраснела. Но не важно, пьяная я или трезвая, я все равно ни о чем не жалею.

Он отвечает незамедлительно.

КЕЙДЕН ХАНТЕР:

Хорошо. Никогда не извиняйся за то, кто ты есть.

Я:

Итак... значит ли это, что я получу два оргазма, на которые ты со мной поспорил?

КЕЙДЕН ХАНТЕР:

Очевидно. Но я заставлю тебя умолять меня о них. Тщательно.

По моей спине пробегает дрожь, а на губах расплывается широкая улыбка. Отправив быстрый ответ с пожеланием, чтобы он хорошенько продумал, как заставить меня умолять, я наконец-то покидаю спальню и направляюсь на кухню. Я практически вприпрыжку сбегаю по ступенькам и несусь по коридору.

Но как только я захожу на кухню, мое счастье меркнет, и я чувствую себя так, словно попала в мрачную дождевую тучу.

Михаил, Антон и близнецы стоят вокруг островка и смотрят на меня, как только я переступаю порог. На лице Антона написано беспокойство, в то время как Максим и Константин выглядят решительными. На лице Михаила застыла непроницаемая маска, а руки скрещены на груди.

Меня охватывает ужас, и я оглядываюсь по сторонам.

— Что?

— У нас будет семейное собрание, — объявляет Михаил.

Из меня вырывается стон, прежде чем я успеваю его остановить.

— Насчет чего?

— Ты знаешь насчет чего.

Раздраженно вздохнув, я проскальзываю мимо них и с силой запихиваю два ломтика хлеба в тостер. Машина издает испуганный звук, когда я сердито нажимаю на крошечный рычажок.

Обернувшись, я тоже скрещиваю руки на груди и свирепо смотрю на всех четверых.

— Нам не нужно устраивать семейное собрание, потому что обсуждать нечего. Я приняла решение относительно своей жизни. Вот и все. То, что вы чувствуете по этому поводу, не имеет никакого значения.

Михаил сурово смотрит мне в глаза.

— Ты все еще Петрова.

— И... — начинаю я, но Антон перебивает меня.

— Папа уже ждет нас дома. — На его лице все еще читается беспокойство, и он бросает на меня умоляющий взгляд. — Мама тоже. Пожалуйста, Алина. Ты же знаешь, каким папа бывает. Рано или поздно этот разговор все равно бы состоялся, так не лучше ли просто покончить с этим?

Я открываю рот, собираясь возразить. Но проблема в том, что он прав. Папа не оставит это просто так, без боя, и эта конфронтация произойдет, хочу я этого или нет. Так что я могу просто покончить с этим.

— Ладно. — Я глубоко вздыхаю. — Только дайте мне сначала съесть мой тост.

Мой папа — самый грозный человек, которого я когда-либо встречала. Хотя он и ниже Кейдена на дюйм или два, мне всегда казалось, что его присутствие заполняет всю комнату, как только он входит в нее.

Его каштановые волосы аккуратно зачесаны назад, чтобы не закрывать обзор. Я унаследовала его серые глаза, но почему-то они все равно кажутся мне совсем другими. В них есть сила, которая заставляет большинство людей отступать назад, когда он смотрит на них.

Моя мама — полная противоположность. Она невысокая и стройная, с большими голубыми глазами и струящимися светлыми волосами. Я унаследовала и цвет волос, и ее миниатюрную фигуру. И, как и меня, люди считают ее безобидной, когда она входит в комнату. Если честно, они в основном правы. Она не убийца. На самом деле, они с папой поженились в рамках деловой сделки, очень похожей на ту, которую они пытаются мне навязать. Хотя я почти уверена, что они полюбили друг друга, их брак был заключен ради стратегической выгоды.

И я скорее умру, чем позволю им заманить меня в ту же ловушку.

— Мы это уже обсуждали, — говорит папа и хлопает ладонью по обеденному столу с такой силой, что столовые приборы начинают дребезжать. — Ты не станешь связываться с Хантером.

Отложив нож и вилку, я встречаю его жесткий взгляд.

— И я уже говорила, что это не тебе решать.

— Ты моя дочь!

— Я все еще самостоятельный человек.

— Ты... — он резко замолкает, когда мама кладет руку ему на предплечье.

Он бросает на нее взгляд, и она слегка качает головой. За последние десять минут дискуссия стала еще более жаркой, и ей, видимо, уже надоела эта ругань. Если честно, она сидит между мной и папой, так что ей достается больше всего.

Как обычно, папа сидит во главе нашего большого обеденного стола. Михаил сидит справа от него, мама — слева, я — по другую сторону от мамы, а Антон — от Михаила. Близнецы же сидят по другую сторону от нас, лицом друг к другу. Остальные стулья пустуют, так как дядя вышел подышать воздухом.

Полуденный солнечный свет проникает сквозь окна и освещает выкрашенную в белый цвет мебель и картины в серебряных рамах на стенах. Поскольку на улице очень светло, серебряная люстра над столом не горит. Как и другие подсвечники на столе.

После еще одного долгого маминого взгляда папа делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и снова откидывается на спинку стула. Я тоже делаю глубокий вдох.

Мы занимаемся этим уже несколько часов, поэтому мама решила, что нам следует сделать перерыв на обед. Но обед превратился в продолжение спора.

Я смотрю на яркое полуденное солнце за окном и внезапно радуюсь, что мне хватило ума написать Кейдену, пока мы еще были в машине. Как только мы вошли в дом, папа забрал все наши телефоны и усадил нас за стол для семейного собрания. Это было несколько часов назад. И если учесть, что мы так и не пришли ни к какому выводу в нашем споре, это, вероятно, займет весь день. Но Кейден теперь знает, что я в доме своей семьи, поэтому он не будет паниковать и пытать людей в кампусе, чтобы узнать мое местоположение, если вдруг не сможет меня найти.

— Мы просто беспокоимся