хорошо чувствую добычу. Я стал лучшим. Это было моим ремеслом, парень, моим искусством, моим… моим всем. А что у меня остаётся теперь? Старость забирает это. Отрывает от меня кусочек за кусочком, будто издеваясь. По маленьким крохам, пока совсем ничего не останется. А я только и могу что смотреть, как она вырывает из меня то, ради чего я всю свою жизнь просыпался по утрам.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на него в ожидании. Луи повернулся ко мне, и в его глазах горела злость. Ну, куда больше там было обиды. Обиды не на меня. Даже не на себя и своё стареющее тело. Луи ненавидел столь ненавистное ему время. То самое время, которое он никак не мог победить.

— И знаешь, что самое паршивое? — с горькой усмешкой спросил он.

— Что?

— Я ведь теперь даже злиться толком не могу. Потому что чёртова злость тоже требует сил. А их уже почти нет. Что толку мне тратить на злость последнии? Чтобы после этого вообще ничего не осталось? Вот так взять и потратить, оставшись без сил, молодости и преисполненным сожалений. С пустыми руками. А так… так хоть я либо стану легендой, либо уйду красиво, что почти то же самое. А если сейчас откажусь… что тогда у меня останется?

— У тебя останусь я, Луи.

В моих словах уже не было ни вызова, ни протеста. Я чувствовал это так же хорошо, как видел глазами стоящего передо мной Леранта. И я видел, что мои слова его задели.

— Не надо, парень…

Что ему сказать? Мне было почти физически тяжело сидеть и смотреть на него. Столько боли и невысказанного протеста было в его глазах. Он всеми фибрами своей души сопротивлялся тому, чего миновать был не в силах.

Что ему сказать? Что он изменил мою жизнь? Дал мне новый путь, которого бы у меня никогда не было в другом случае? Сказать, что он стал мне отцом? Заменил человека, которого я никогда не знал и знать не хотел? Зачем? Я уверен, что он и так всё это прекрасно знает. Куда лучше, чем я даже мог представить. Он понимает, сколь много значит для меня. Но…

Но собственное эго его не отпустит. Сложно быть лучшим и медленно наблюдать за тем, как твоя эпоха уходит, как бы ты ни старался. Сродни музыканту, чьи пальцы уже не были такими гибкими и быстрыми. Чтобы ты ни делал, но поддерживать прошлый ритм ты уже не сможешь. Пальцы спотыкаются о клавиши, и звучание мелодии нарушается. Становится не таким чистым и ровным. И самое ужасное, что музыкант сам это слышит. Он видит и понимает, что то, чему он посвятил всего себя растворяется, исчезая под неумолимым течением времени.

Все мечтают хорошо провести время. Но время не проведёшь. Старая и глупая детская шутка. Но такая жестокая в своей правоте.

— Ты хотя бы с кем-нибудь это обсудил? — спросил я.

Похоже, что мой вопрос его немало удивил.

— Что?

— Я спрашиваю, обсуждал ли ты свой план с кем-нибудь? — повторил я. — Если уж я не могу тебя отговорить, то хотя бы постараюсь, чтобы ты после этого смог уйти живым. Я могу подключить Жанну и…

— Обойдусь без твоей подружки, — сразу же набычился Луи. — Я свою работу проворачивал ещё тогда, когда она под стол пешком ходила…

— На-а-а-а-до же, — протянул я. — А кто мне говорил, что она лучшая из тех, кого ты видел в своей жизни, и ещё целая куча хвалебных эпитетов, которые куда-то делись? Ну, знаешь, те самые, которыми ты мне её описывал, когда нас знакомил…

— Не сравнивай нас, — тут же фыркнул он, тоже хорошо ощутив, как изменился тон разговора. — Я всегда работал один…

— Ну, сейчас я тебе этого сделать не дам, — покачал я головой. — Луи, я не дам тебе сунуть голову в капкан и остаться без плана к побегу. Либо мы работаем над подготовкой вместе, либо я прямо сейчас сделаю звонок и сообщу им о том, что ты задумал.

Для верности я даже телефон достал и показал его Луи, на что тот с подозрением уставился на меня.

— Ты этого не сделаешь!

— Сделаю, Луи, — заверил я его. — Лучше ты останешься живой, пусть и будешь меня ненавидеть, чем я потом буду пустой гроб хоронить. Так что-либо рассказывай и говори мне, что делать, либо можешь прямо сейчас сворачивать лавочку, потому что одному я тебе туда сунуться не дам.

Он уже хотел было закатить глаза, но я быстро продолжил, не дав ему даже рта раскрыть, чтобы запротестовать.

— И ещё кое-что. Если я вдруг пойму, что твой план попахивает самоубийством, то я тут же беру в руки телефон.

Лерант недовольно поджал губы, но, к моему удивлению, протестовать не стал.

— Ладно, — наконец сказал он. — Но это не значит, что я собираюсь пустить тебя вслед за собой.

Я и не собирался. У меня не было этой безумной решимости, чтобы самому, по собственному желанию, сунуть голову в петлю.

Повернув голову, я посмотрел на большую фотографию, что висела на одной из стен. Она была там как трофей. Голова оленя, которую охотник вешает себе на стену после удачной охоты.

Фотография главного Имперского банка в Санкт-Петербурге.

Глава 17

Вот она.

Я замер на мгновение, глядя на лежащую передо мной маску.

Это не сон. Не наваждение. Она была прямо тут, лежала запакованная в прозрачный пакет с наклеенной этикеткой, на дне пластикового контейнера. Та самая маска, что хранила в себе лицо Алексея Измайлова, сейчас смотрела сквозь прозрачный пластик в потолок пустыми прорезями глазниц. После того как я носил её больше трёх недель, притворяясь человеком, которым никогда не был на самом деле, сейчас эта маска казалась мне такой… мёртвой.

И всё равно, невзирая на все эти эмоции, в груди постепенно становилось как-то легче. Напряжение, которое давило на меня всё последнее время, словно исчезло, несмотря на то, что мой план ещё был далёк от своего завершения. С того самого дня, как я приехал в Иркутск. С той самой ночи, когда я забрал у умирающего Измайлова, оказавшегося не в то время и не в том месте, его лицо.

С того момента, как сам впервые примерил его личину, чтобы защитить свою собственную жизнь, в груди стало отпускать. Казалось, что вот ещё чуть-чуть — и эта бесконечная игра в чужие роли закончится, а кажущийся бесконечным страх, что кто-то заметит нестыковку, спросит