кафе. Несколько лет назад в кафе учинили невероятный погром, полиция брала анархистов или ещё кого-то, была стрельба, перебили гору посуды, разнесли большую витрину, выкинув в неё одну из официанток, — в общем Бернье едва не пошёл по миру. И тут к нему пришла троица странных людей в синих костюмах. Главным в ней был именно не представившийся господин с родинкой между бровями и лицом с резкими эльфийскими чертами. Он предложил Бернье купить его кафе, оставив самого неудачливого хозяина вечным управляющим, все траты по восстановлению заведения господин в синем костюме брал на себя. В тот момент Бернье был в отчаянии, знакомые не хотели давать ему в долг, а банки, как один, отказывали в ссуде — никто не верил, что кафе после погрома сможет снова привлечь посетителей. Но это ничуть не смутило господина в синем костюме. Так что выбор у Бернье был небогатый, либо продавать останки кафе нежеланному гостю, готовому вложиться в его дело, либо идти в муниципалитет и предлагать сделку властям урба. В то, что второй вариант может выгореть Бернье откровенно говоря не верил, а потому вынужден был принять предложение господина в синем костюме.

Так и вышло, что двое с кофе и круассанами сидели за единственным летним столиком. Если это чудачество и привлекало внимание, то прохожие лишь пожимали плечами, проходя мимо, да и погода была такой, что мало у кого возникало желание посидеть на веранде. Несмотря даже на то, что над ней натянут тент, защищавший посетителей от дождя — от пронизывающего ветра он защитить никак не мог.

— Зачем ты вызвал меня? — первым делом спросил человек в синем костюме у своего визави. — Тебе не велено тревожить меня без весомых причин.

По его тону и манере поведения сразу становилось ясно, кто тут главный. Собеседник господина с родинкой между бровями находился в подчинённом положении, однако всем видом старался показать, что сегодня он не намерен довольствоваться своей ролью.

— А они есть, — заявил кондитер, исправно снабжавший кафе Бернье и ещё несколько отменными пирожными и готовивший торты на заказ, — не так ли, мсье? Прежде вы всегда держали слово, теперь же отделываетесь отговорками. Сегодня ведь будут всё те же слова, не так ли?

— Опомнись, — осадил его человек в синем костюме. — Ты не в себе.

— Да что вы говорите, — растянул губы в насквозь фальшивой улыбке кондитер, — а мне кажется, что не в себе как раз вы. Я сделал всё, что вы приказали. Вы дали мне слово, что как только я разберусь с крысой в моей организации и уберу того настырного инспектора, вы отдадите мне дочь. Крыса и инспектор мертвы уже несколько недель, а вы всё никак не сдержите слово. И я начинаю подозревать худшее, мсье.

— Не твоё дело подозревать, твоё дело — подчиняться приказам. Завтра в доказательство того, что твоя дочь жива и у меня тебе пришлют мизинец с её ноги. На нём ещё приметная родинка. Или может ухо тебе придётся больше по нраву? Там ведь у неё тоже есть родимое пятно довольно характерной формы. Ни с чем не перепутаешь.

— Нет! — всплеснул руками кондитер. — Не надо! — Сразу стало видно, что слова собеседника легко подавили в его душе все бунтарские настроения. — Я ведь делаю всё, что приказываете. Подготовил заместителя, он верит во всю нашу чушь, и легко займёт моё место. Даже честью посчитает. — Кондитеру очень хотелось добавить слово «дурень», но он сдержался. — Он станет новым Равашолем, и никто не заметит подмены. Вы же дали слово. Я сделал всё, теперь ваша очередь. Верните мне дочь и дайте уйти спокойно.

Тон его был даже не просящим, умоляющим. Наверное, он бы и на колени перед собеседником встал, располагай к тому место. Готов в ногах валяться, лишь бы просьбу выполнили. Хотя на самом деле кондитер, бывший на самом деле легендарным бомбистом-анархистом Равашолем, понимал — никто его не отпустит и дочери не вернёт.

— Дайте хотя бы увидеться с нею, прошу. — Ему стоило огромных усилий не произнести «умоляю».

— Скоро, — только и ответил человек в синем костюме. — Мне нужно, чтобы ты убрал ещё одного человек. Он мешает дать тебе свидание с дочерью, так что должен умереть. После этого ты увидишься с нею.

— А когда ты отдашь её мне? — тут же спросил обнадёженный Равашоль.

— Твоя организация доживает последние недели, — резко заявил его собеседник, — и скоро в тебе отпадёт надобность. Как только это произойдёт, ты встретишься со своей дочерью и останешься с ней.

Равашоль отлично понимал эту формулировку, но был готов на всё лишь бы увидеть дочь ещё хотя бы раз. Ведь Мари была последней памятью о супруге Равашоля, в честь кого он назвал дитя. Жена (они, конечно, никогда не сочетались браком, но всегда считали себя супругами) была такой же анархисткой, как и сам Равашоль, и погибла, когда за ней пришли жандармы. Отважная Мари-старшая не захотела в застенки, предпочтя гибель в пламени взрыва, унесшего жизни двух десятков человек, аресту и каторге. Самого Равашоля в тот злополучный вечер не было дома, а Мари-младшую мать отправила к сестре в соседний урб, когда над ней самой нависла угроза ареста. Дочь Равашоля долгие годы жила у тётки, которая исправно получала чеки на солидную сумму от неизвестного доброжелателя и воспитывала маленькую Мари как своего ребёнка. Сам лидер анархистов опасался приезжать к сестре жены, считая себя вроде как проклятым и не желая, чтобы его проклятье хоть как-то коснулось невиновных.

И всё же оно пришло в их дом в виде парочки в синих костюмах. Они представились детективами криминальной полиции, предъявив подлинные удостоверения, и забрали ничего не понимающую Мари. На следующий день один из парочки — высокий, крепкого телосложения человек со смуглым лицом, бритой головой и приятными манерами постучал в дверь съёмной квартиры, где отсиживался после очередного теракта Равашоль. Он пригласил анархиста на встречу и был весьма убедителен, предъявив несколько снимков дочери Равашоля, сделанных на переносную фотокамеру. Так началось сотрудничество некогда вольного анархиста с людьми в синих костюмах.

— Кто этот человек? — окончательно сдался Равашоль.

Вместо ответа его собеседник выложил на стол несколько фотографий. Две были сделаны профессионально — явно увеличенные копии карточек из досье. Анфас, правый профиль, левый профиль. Сделаны фото были не для полицейских архивов, скорее, для личного дела. Дополняли их карточки, снятые на переносную камеру, ничуть не уступающие качеством первым.

— «Континенталь», — оценил анархист, увидев на последнем снимке разворот удостоверения сыщика знаменитого детективного агентства, — после Надзорной коллегии как-то