о том, что собирался давать ей образование и далее. Возможно, что замужество вовсе не входило в их планы. Как тогда быть?

Что касается самой Мари, то я не был уверен в том, что эта девочка способна полюбить меня. Мне казалось, что она вовсе не смотрела в мою сторону. Её взгляд чаще всего был направлен лишь в сторону Ивана Ильича. Оно и понятно – он заменил ей родителей. Она не просто с любовью смотрела на своего дядю, ее взор горел восхищением и обожанием. За то короткое время, что я провел у них в усадьбе, я ни разу на себе не почувствовал её женского интереса, направленного в мою сторону. За исключением лишь нескольких, скорее любопытствующих взглядов, в которых таились безразличие и холод. Поверьте, я чувствовал то, о чём сейчас говорю. Девочка встретила меня полным равнодушием. И я знал это. На что мне было надеяться? Влюбить эту нимфетку в себе? Но как?

Хотя, с другой стороны, во мне просыпались признаки восточного сатрапа. Я садился на кровати. А после решительно вставал и начинал расхаживать по комнате:

«Ничего, выйдет за меня замуж, тогда и полюбит. Разве кто-то спрашивает юных девиц? Их ставят перед фактом. А я для неё вполне себе хорошая партия. Я окружу Мари заботой, дам ей приличное содержание и довершу ее образование…»

Чем больше я рассуждал подобным образом, тем сильнее меня охватывало горячее волнение. Мне хотелось, как можно скорее объясниться с Грачевым и сразу же повести Машеньку под венец. В эти минуты я вовсе забывал обо всех своих прежних знакомствах. Все женщины на ее фоне казались мне какой-то безличной серой массой. Весь свет не значил теперь ровным счетом ничего на фоне ее светлого образа.

Боже, думал я, ну, что за девочка! Боже, как она хороша. И эти огромные глаза, и нежные щечки. А как красиво она смеётся. Во время смеха на ее лице появлялись такие милые ямочки, а упругие щечки розовели. Она красиво зевала, красиво ела. Всё, что она делала, было исполнено таким очарованием, какого я дотоле не знал в своей жизни.

Когда я случайно вспомнил о Елене, то даже вздрогнул от омерзения. Я, фыркнув, громко рассмеялся от нелепости моих долгих визитов в это тухлое семейство Захаревских. На фоне моей юной и прекрасной нимфы Елена Антоновна казалась мне настолько жалкой и смешной, что от негодования к моему горлу подкатывалась тошнота.

Ближе к обеду я вышел из дома и брел по поместью Грачевых туда, куда глядели мои глаза. А глаза мои невольно искали Машеньку. Я даже позабыл, что вчера еще обещался после пойти с Грачевым на купальню. Я думал только о том, когда же купается Мари. Когда я подошел к реке, то услышал возле нее девичий смех и монотонный говор старой немки. Воспитательница строгим голосом отчитывала Машу по-немецки. Та ей что-то возражала по-русски. Я не пошел по прямой дороге к спуску, ведущему к купальне, а свернул в березовую рощу и обошел купальню справа. Здесь я увидел небольшую скамейку, спрятанную в тени кустов сирени. Здесь было совсем не жарко. Скамья полностью утопала в зелени, и, очевидно, со стороны купальни не было видно того, сидит ли на ней кто-то. Этим я и воспользовался. Я ловко присел на скамью и раздвинул руками заросли. К счастью, мне открылся прекрасный обзор. Я видел, что чопорная немка стояла на деревянных сходнях, прямо возле воды. А в реке, брызгаясь и хохоча, плавала Грачевская наяда.

Немка монотонно отчитывала Машу. Я плохо знаю немецкий, тем паче мне трудно было разобрать всё то, о чём пыталась вещать Маше ее строгая гувернантка. Судя по всему, она читала девочке какую-то мораль. Но Маша почти не слушала ее, а только хохотала, молотя по воде стройными ногами и вызывая целый веер брызг. А я всё сидел и, затаив дыхание, ждал того момента, когда моя красавица выйдет из реки на берег. Я ожидал явление Афродиты из пенной пучины. И оно состоялось, господа. Машенька подплыла к ступеням, ухватилась руками за перила и поднялась на деревянную площадку, огороженную резным заборчиком. Несмотря на этот заборчик, мне отлично виделась вся ее стройная фигурка, облепленная мокрой сорочкой. Немка подошла к ней и протянула широкое полотенце. Женщина произнесла какие-то слова, на которые Маша вновь отреагировала смехом. Гувернантка нервно оглянулась по сторонам и, раскинув руки, попыталась прикрыть свою воспитанницу полотенцем от случайных взглядов. Но, похоже, что в этот час в усадьбе никого не было, не считая меня. А я спрятался так, что меня вряд ли мог кто-то обнаружить.

Непослушная Маша даже не попыталась прикрыться. Напротив, она отошла в сторону и медленно стянула с себя мокрую рубаху. Перед моими глазами мелькнули ее гибкие тонкие руки, обнажились упругие маленькие груди, чуть выпуклый девичий живот, под которым так явственно, отливая синевой, темнел черный треугольник лобка. Я даже изумился его черноте, ибо на голове у девочки волосы были намного светлее. Я не смог оторвать глаз от этой жгучей и притягательной темноты. На фоне ее белоснежной кожи он был настолько ярок, что я чуть не задохнулся от восторга. И этот нежный переход – чуть припухшей полоски внизу живота. Боже, а эта девочка была не столь уж девочка. Она уже вполне созрела, с радостью думал я. Словом, эта нимфетка была подобно распустившемуся бутону самого прекрасного, нежного, напоенного влагой цветка. Это был самый пик формы, и рассвет ее женского начала. Самая заря ее ранней зрелости. Именно в такой полураспустившейся чистоте, в самой ее начальной ипостаси, и должна быть настоящая невеста. Я подумал о том, что если ей исполниться шестнадцать или семнадцать, она будет уже не столь хороша для того, чтобы сорвать печать с ее красоты и лишить ее девственности.

Я понимаю, что мои рассуждения могут показаться кому-то настолько утончённо гурманскими, что вся моя философия вполне себе тянет на стойкую паранойю. Но, простите меня, господа, я не умею лукавить. Я слишком уважаю вас, чтобы говорить вам неправду или каким-то образом лицемерить. Мне нечего стесняться – я такой, каким меня создал Творец. И я не столь уж был далек в своих рассуждениях от философии самой природы. Для любви всегда предпочтительнее женская молодость. И только молодость. Даже незрелость…

И если бы в тот момент меня хоть кто-то спросил о том, буду ли я любить эту девицу тогда, когда ей исполнится двадцать, а потом и тридцать лет,