питерской традиции: ценил обэриутов, Заболоцкого, Хлебникова. С Хлебниковым Анри чувствовал такое поэтическое родство, что на слух поправлял его напечатанную по невыверенной рукописи поэму «Разин», которую Волохонский предварил «Словарем о Разине». Еще следовало бы сказать о прозе Анри, но эта особая тема.

Анри прожил всю жизнь изгнанником. Вначале на родине, зная, что там ни строчки его напечатано быть не может, потом на Земле обетованной, затем в Германии, где и умер. Но при своем одиночестве – а он, конечно, страдал от отсутствия аудитории живой и слушающей – он был всегда окружен невидимыми собеседниками. То были Библия и Гомер, Геродот и Сократ, Евангелисты и апостол Павел, ветхозаветные пророки и средневековые раввины, неоплатоники-гностики и, конечно же, поэты всех времен. Среди них он чувствовал себя равным: подначивал их и поддакивал им, вступал с ними в перепалку, подтрунивал над ними. В мировой культуре он был у себя дома, и где бы он ни находился, подобно еврею, который переселяется в палатку в праздник кущей, он окружал себя этими стенами смыслов. Потому к тем углам, в которые он забирался, чтобы там спокойно писать и растить детей, а затем и внуков, не прекращалась редкая, но постоянная вереница паломников, тех, кто знал ему цену. Знал себе цену и он сам, относясь, впрочем, к себе без всякого исключения, как и ко многому вокруг, с неизменной иронией. Так, отвесив низкий поклон Горацию, Державину и Пушкину, он и по себе оставил несколько шутливый памятник:

Монумент

Я монумент себе воздвиг не из цемента

И больше он и дольше простоит

Цемент как материал не стоит комплимента —

Песка в нем сто процентов состоит

Подверженный злодействию мороза

Выветриванию, порче всяких вод:

Кислот, дождей, растворов купороса

Он сыпется и долго не живет

Иных мой дух желает помещений

Ему ничто – бетонный обелиск

Зато средь гряд восторженных речений

Его ростки прекрасно привились

В пространстве слов отыскивает доски

Мой вечный гроб, мой памятник, мой храм

И лишь из них – отнюдь не из известки

Я мощный дом навек себе создам

И к дивному строенью не из гипса

Придут народы зреть на конуру:

Араб, мечтательный пигмей с огромной клипсой

И даже те что рядом с кенгуру

Чем с пирамид с меня поболе толку

Усмотрит некогда воскреслый фараон

Век меловой в чугунную двуколку

Как сфинкс с химерой цугом запряжен

И в час когда исчезнет все на свете

Сквозь пар смолы, сквозь щебень кирпича

Вдруг заблестят играя строфы эти

Как Феникс дикий плача и крича.

Этот монумент, полный самоиронии и сложенный на подтекстах из великих поэтов и автоцитат, в некотором смысле представляет собой корпус творчества Волохонского, которое в разных жанрах отражает и претворяет в себя многообразные пласты мировой словесной культуры. Мастерская Волохонского – это особый поэтический университет, который еще ждет как своих исследователей, так и студентов.

РЕЦЕНЗИИ

Кира Сапгир

АПОЛОГИЯ ИРОНИИ319

У поэта Анри Волохонского – актерское «зерно»: быть ученым шутником, слагать (именно «слагать», а не сочинять) поэзию, так, как это делали во времена Средневековья редкие ученые люди, кандидаты в костер за избыток эрудиции. Сейчас такой кандидат на аутодафе скорее получит докторскую степень, но и после сего останется романтиком, спрятавшимся за мантию ученого мужа.

Эрудит и философ, и пиит изрядный – Анри Волохонский издает примерно раз в три-четыре года по небольшой книжке стихов. Сейчас у него вышел новый сборник «Шкура бубна» – звонкое шаманское название, сразу погружающее в звук, который и верховодит смыслом в жизни – и в жизни стиха:

Однажды некий шудра

Достигши мира Брахмы

Сказал, что жизни пудра

Не стоит медной драхмы…

В этом маленьком отрывке из небольшого стихотворения «Привет с Тибета» – главное слово, разумеется, «пудра». Ради него тут, конечно, и затеяна вся игра.

К одному из самых главных достоинств поэзии Анри Волохонского можно отнести то, что обычно само собой разумеется – и что не так уж часто встречается (как, скажем, порядочность и умение не выдавать доверенный секрет): невероятное умение безошибочно выхватывать из любого «смыслового региона» нужное и к месту слово, с безошибочной точностью! И это необходимое слово – тот иронический ключ, без которого не была бы такой необычной эта поэтическая заумь:

Как хорошо единым духом слиться

С каким-нибудь сословием поганым

Иль с родом-племенем, еще того поганей,

Иль с тайной сущностью – что вовсе уж погано,

Иль, на худой конец, с какой поганой бабой.

Терпение – порок нетерпеливых.

Над некоторыми строчками стихов Волохонского становишься в тупик, так как хитроумный поэт нарочно путает последовательность существительных, глаголов и эпитетов, чтобы читатель поплутал слегка среди инверсий – как в стихотворении из одной строчки: «Вопит водою огня дуновение ветра». А. Волохонский не просто литератор – он «аллитератор», смысл его поэзии тянется от звука к слову.

Поэтому некоторые стихи, кажущиеся мудреными, на самом деле не что иное, как розыгрыш. Порой ученый сбрасывает плащ средневекового схоласта – и под ним оказывается пестрый костюм арлекина!

«Ахиллес, не мели ахинею!

Я к тебе, Апеллес, апеллирую…»

Некоторые из его стихотворений – в этом сборнике коротких, похожих на росчерк писца, – полны «ученой фривольности», другие апеллируют к Хлебникову, к сдвигологии Бурлюка; есть и «тредьяковство» (как бы Крученых…). Одна из форм стихосложения, любезная автору, – «Послания», форма, которая сейчас вновь распространилась среди современных поэтов-архаистов-новаторов.

Ибо ежели Тынянов разделил эти две тенденции, сейчас они слились воедино – давая отпор «третьей силе», пустоте «гимнософистов»! Ведь они же —

Вымя талии щупали праздно,

Теребили младенчески дерзко,

А тянули – не выдалось… Полно:

Просто тщетно, глупо и скучно…

У этих архаистов-новаторов «высокий штиль» весело соседствует с площадным, архаичные слова мирно уживаются с современным жаргоном, создавая ощущение праздности и праздника, резво-ленивого, насмешливого. В конце концов, творчество такого рода можно назвать поэтико-дендизмом талантливо сочиняемых – «с полной выкладкой» – стихов для