идти в завтрашний день. Что это? Никогда прежде не возникало этого вопроса. Жить из сегодня в завтра было так же естественно, как дышать. А теперь вопрос возник, и Ганзи испугался, что больше не вернется естественность, уже не оставит его сомнение, зачем тащить за собой страх боли и страданий. Ему пришло в голову, что не один только человек может утратить естественность поступи в завтра, а целый народ, а то и целая страна. Что тогда? Тогда, выходит, нужны такие люди… как Клыков. Хорошо было до седьмого мая сего года, не приходилось ему приближаться к таким людям. А вот есть они, есть такие люди, Клыковы, что каждый день в мыслях, как в тучах. О будущем, о судьбе, о том, как жить дальше. Пусть «темные силы», но есть же!

Это соображение удивило Ганзи больше, чем все прежние удивления этого дня. Как же могло такое произойти? Этот Клыков, все эти люди, они живут в другой России, Руси, которая ему не известна. Он не был там никогда, он никогда о ней не думал и не имеет возможности, аппарата и словаря мысли, чтобы о ней думать, ее анализировать и понимать. Вся жизнь его, – она зародилась, пустила корень, проросла и поднялась в другой стране, – той, по которой они с Колей Мурым да Сапегой два месяца катались поездом, потом топтали сапогами туда-сюда, потом обживались, строились, снова ездили по ней в разные концы. Но какая же она Русь? Выходит, его Победа и их победа так же соотносятся, как его страна с их страной? Такая должна быть принята лемма. Вот он, подвох, вот в чем плата за гараж. Хотят высосать его жизнь, использовать Победу для своих целей! Не добрых, не злых, а чужих.

– Я пойду домой, молодые люди, – сказал Ганзи тоном, которым он прежде, с кафедры, мог обратиться к студентам.

– Выпейте с нами. За Победу. На Руси исконно третью выпивали! – ожил Рябоконь.

– А откуда ты знаешь, как и что пили на Руси? – вдруг зло выпалил Клыков. Ему стало жаль денег, обещанных за полотно с Ялтой.

– Читал, – оправдался тот, только Клыков уже забыл про него.

– Я так понимаю, Борис Ефимович, что вы моих взглядов разделять не хотите, и пить при Верховном вам скверно, и в одной России с нами тягостно? Ладно, добро…

Ганзи еще не был глух на ухо, он разобрал, как изменилось настроение хозяина. Только ему самому от того полегчало, по-мужски. Он хотел ответить, что коньяк мировой, зато картина плоха. Но Клыков поднялся, полез в карман и схватился за мобильный телефон. Разговор вышел короткий, но после него рыжий совсем помрачнел, даже сусальные волосы поблекли.

– Вот нам подарок к празднику. Мне человек в погонах сообщил: ждут взрывов на Поклонной. Совсем озверели. Хотя нет, они-то понимают, что Россия не в Кремле, а на Поклонной горе…

– Чеченские террористы? – задал риторический вопрос Рябоконь.

– Какие же еще, – огрызнулся Клыков, не терпевший пустопорожних разговоров., – А может, и не чеченские. Может, сами. Сами-то они на Красной площади, при параде.

Ганзи расстроился. Не верить этому человеку у него не было причин, но и верить, – не верилось. Если уж рвать, то Лубянку, Старую площадь, Кремль.

Разговор совсем расклеился. Клыков замкнулся. Он больше не уговаривал гостя задержаться. И о шофере позабыл. Когда за Ганзи затворилась дверь, он повелел Петре, не стесняясь присутствия Рябоконя:

– Если бы не попадалово с портретом, точно перековал бы его в свои. Кто мог подумать, что товарищ богомаз в пятницу холстом обеспечат! Все, ладно, будем работать. Да, вот что… Ты, Петра, подскочи все же девятого с утра пораньше к победителю. С цветами, с коньяком, с подругами, с чем хочешь. Ты ему понравилась. Отговори ты его от Поклонной… И без возражений!

От картины с Ялтой Клыков отказываться не стал, а решил исправить дело тем, что тут же заказал Рябоконю полотно о разрушении храма Христа Спасителя.

* * *

Следующий день Борис Ефимович провел в переписке с женой посредством SMS-сообщений. Этот вид связи был ему непонятен, так и оставшись в его сознании чем-то сродни телеграмме, поэтому он экономил на буквах: «В пол-ке очр-дь. Не влнся, здржсусь». Жена обычно ругала его за экономию на гласных.

– Ну что такое «бду р-на. Хлеба. Рыбы н-т»? У тебя такая занятость, что нет времени набирать каждую букву?

Он же оправдывался тем, что клавиши мелки, клялся исправиться, но раз за разом выходило то же самое: «У врча очрдь. Бду пзже».

Но в эту субботу он писал и писал, для уверенности вооружившись лупой. Так он, оказывается, соскучился, что часа не мог провести, не телеграфировав. И о погоде, и о самочувствии, и о победе над собесом. Об угрозе, нависшей над Москвой, он, конечно, сообщать не стал. Весь вечер пятницы прошел в раздумьях, для Ганзи не слишком привычных. Его стали одолевать сомнения: почему он не едет в Германию? Вот эта страна, эта Россия, – она параллельна его жизни и далека от нее. А эти молодые люди так же далеки от его сущности, как, наверное, немцы. И уж там-то ему не оказаться в таком глупом, неловком положении, как с рыжим. Даже само допущение такой перспективы его напугало. Другой испуг был связан с прошлым. Никогда раньше ему в голову не приходило, что его вальс с девушкой на балу в академии мог таить в себе то, что он презирал, – возможность измены. А если бы он сразу узнал свою летчицу? Душа ведь узнала! Сюда же, в эту корзинку, падали мысли о девушке Петре, что совсем путало и настораживало его…

Ломило голову, никакая таблетка не снимала боли, но под утро он, измученный, заснул, и короткий сон мокрой тряпкой смыл вечернее. Он проснулся, а потом писал, писал… И убирался в квартире до госпитальной чистоты, пыль с портретов стирал, а сервизы протирал отдельно, по чашечке, мокро и насухо. Он угомонился к вечеру, почистив все, что было в его силах. Последними были ордена, которым повезло, их Ганзи надраил заново, ровными шеренгами пристроив на парадный китель. Закурил бы, но давно бросил. Позвонил бы еще кому, а привычки нет. Посмотрел новости, – нигде ни слова об угрозе. И об отмене тревоги тоже ничего. Что ж, в июне сорок первого радио тоже молчало, что немец вот-вот перейдет Бук.

Опять не спалось, но не от боли, а от покоя. Вся жизнь не спеша, рекой прокатилась перед глазами, события кленовыми осенними листьями колыхались на