он что-то подобное, но и насколько он знаком с системой. Был ли судим? Знает ли он свои права? Знает ли, как проходит допрос, суд, что такое тюрьма и следственный изолятор? Многие люди уже сталкивались с системой и знают, как это работает. Но тот, кто никогда не сидел, все равно боится перспективы тюрьмы – даже если клянется, что будет молчать. А человек, который провел там время, меньше боится заключения. Чем меньше у подозреваемого опыта общения с системой правосудия – тем лучше для вас, с точки зрения допроса.

Тед вернулся к теме, которую обсуждал раньше: промежуток между первым убийством и арестом. Это главный фактор, объясняющий, почему Бобби Джо Лонг признался быстро: он был «краткосрочным убийцей». Чем короче серия, тем выше шанс, что подозреваемый заговорит: у него еще не было времени выстроить психологическую защиту и ту браваду, которая годами формируется у людей вроде Банди или Ривермена.

Он добавил:

– Это мое убеждение, и я уверен в нем. В начале такой человек уязвим. Похищения и убийства ужасны, но и для преступника это травмирующий опыт. Его жизнь, свобода, вся его личность оказываются под угрозой разоблачения. Поэтому на ранних этапах он нестабилен. Он еще не понимает себя. Не адаптировался. Не знает, как взаимодействовать с системой. А чем больше времени проходит, тем легче он рационализирует содеянное, приспосабливается, свыкается с темными секретами. Они становятся частью его – и тогда заставить его говорить куда сложнее.

Тед рассказал о заключенных, которые сами приходили к нему – СМИ писали о нем, и это привлекало их. Эти убийцы, по его словам, получали удовольствие, делясь подробностями своих «приключений». Они снова переживали содеянное, испытывали прежний азарт контроля и доминирования. Это было эгоистично – так же эгоистично, как и интерес самого Теда. Он любил слушать их истории.

Но о своих убийствах он им не рассказывал. Эти подробности он держал при себе, понимая, что они могут привлечь внимание прессы – и, возможно, стать для него шансом избежать смертного приговора.

Избирательная память

Тед сам подходил к некоторым осужденным убийцам, даже если те не искали контакта с ним – просто из любопытства к их обвинениям или приговорам.

– Конечно, я действовал крайне осторожно, – говорил Тед. – Я давал им понять, что не хочу знать деталей. Мне важно лишь понять, что произошло. Я повторял: «Не говори мне этого. Мне не нужны даты, имена, конкретные места». Возможно, этот метод стоит использовать.

Тед считал, что с некоторыми убийцами важно избегать требований назвать точные детали. Нужно дать им возможность говорить о том, что окружает преступление, но не о самом преступлении. Это, конечно, противоречило нуждам полиции: им требовались факты, чтобы закрывать дела и готовить обвинения.

Следователи также сталкиваются с убийцами, которые заявляют о «провалах в памяти». Тед утверждал, что никто из тех, с кем он говорил, не страдал амнезией: если они ссылались на «черные провалы», он менял тактику и выуживал детали, которые они невольно раскрывали.

– Я подозреваю, что все они помнят, – сказал он. – Просто сами этого не осознают. Иногда им кажется, будто они вспоминают сон.

Эта мысль была важна для моего будущего допроса предполагаемого Убийцы с Грин-Ривер. Я спросил Теда, насколько хорошо убийцы помнят свои преступления.

– Хороший вопрос! Те, с кем я говорил… по моему ощущению, они помнят. Другое дело – будут ли рассказывать точно. Никого с раздвоением личности, вроде того, что приписывают Бьянки, я не встречал. Никто не заявлял об амнезии. Может, их воспоминания размыты из-за алкоголя, страха или ужаса. Но все же, думаю, они способны вспомнить, когда говорят со мной.

Банди отметил еще один важный аспект – узнать об убийце как можно больше.

– И еще раз: у меня есть преимущество – я живу с ними. Вижу их в обычных ситуациях: как смотрят «Предлагаю сделку», как болеют за игрока. Знаю, что покупают, что делают во дворе. Это большое преимущество – быть не детективом, не психологом, а просто собой. Я вижу их повседневную сторону и знаю другую. Иногда мой статус помогает мне кое-что понять. Трех или четырех из них обвиняли в серийных убийствах. И я уверен: они помнят. Как можно проявить сочувствие, если не знать подробностей – имен, мест?

Но как Тед сам понимал, что ему говорят правду? Я задал этот вопрос.

– Хороший вопрос! Это сложно описать. Нужно чувствовать, правда это или нет. То, что переживает человек после убийства, – это не обычный опыт. Вы можете читать сколько угодно детективов или смотреть слэшеры, но понимаете: это выдумка. Автор не был там. Это просто Голливуд. Если парень что-то придумывает, это чувствуется. И есть способы проверить: предложить рассказать историю два-три раза и сравнить. Почти никто не повторяет одну и ту же историю одинаково. Тогда я говорю: «Эй, как же так? Так не бывает».

Он объяснил, как сравнивал версии, вылавливал расхождения. Полиции же требовались конкретные детали: время, даты, места – то, что подтвердит вину в суде. Я указал на это.

– Да, так и есть, – согласился Тед. – Но иногда окольный путь лучше. Если человек отгородился от реальности и не может признать то, что сделал, но может говорить об этом в третьем лице – или даже в первом, но без деталей, – вы все равно двигаетесь к правде. Не все могут сразу сказать: «Ладно, той ночью я сделал вот это». Иногда лучше втягивать его постепенно, чтобы он понемногу раскрывался.

Именно так вел себя и сам Тед за несколько дней до казни: раскрывал факты понемногу, подводя нас к ключевым признаниям.

Он продолжил:

– Понятно, что в конце концов вы захотите все проверить. Захотите убедиться, что истории совпадают с фактами, и, возможно, подумаете о пентотале натрия или полиграфе. Ведь в таком деле, как Грин-Ривер, вы никому не поверите на слово – даже если он правильно назовет имена и даты: слишком много информации было обнародовано. Нужно выяснить, знает ли он то, что не публиковалось. Но бывает, что память человека настолько плоха, что он сам этих деталей не помнит. Вот еще одна проблема. Даже если он хочет признаться, он может не вспомнить того, чего вам достаточно. Иногда единственный путь – полиграф или пентотал плюс тщательный допрос.

Банди подвел итог:

– Меня потрясло, как обошлись с Джеральдом Стано. Он занимался этим семь лет. Начал с двойного убийства. Признался еще примерно в двух десятках. Но расследование было небрежным и бессистемным – как с Генри Лукасом. Один детектив-сержант был «главным»,