в полях последние не мощёные переулочки с крытыми камышом белёными хатами, под сенью кряжистых вязов пряталось старое кладбище с маленькой часовенкой. Большую поляну с зарослями малинников когда-то, сообразно императорскому указу о запрете хоронить в черте города, отвели под новый погост вне городских валов. Но шли годы, и город выплеснулся за прежние свои границы, и уже не было даже самих валов, а кладбище, прозванное Малиновым, превратилось в последний приют для бедноты.

Тёшка забрался на погост именно ради малины – колючие заросли её теснились тут на каждом свободном клочке земли, а нередко и заполоняли оставленные без ухода могилы. Самая вкусная и крупная ягода была с речной стороны, где кладбище выбиралось из-под тени вязов на бровку холма – и там-то мальчишка увидел пана Венгра.

Человек в залатанном сюртуке, положив в траву скрипичный футляр, стоял с непокрытой головой на коленях перед маленьким, укрытым травой, холмиком. С одного краю в холмик был врыт крест, аккуратно связанный из двух толстых веток вяза – подойдя ближе, Тёшка увидел, что руки скрипача испачканы землей, и что он укладывает на место квадратики дернины, которую срезал, чтобы поставить крест.

Мужчина услышал шелест травы и медленно, словно с трудом, обернулся. Тёмные живые глаза его были подёрнуты изнутри дымкой, отсутствующий взгляд скользнул по мальчику, и вновь вернулся к одинокой могиле. Тёшка помялся с ноги на ногу в нерешительности, не зная, как правильнее поступить: пройти ли мимо к вожделенной малине, или повернуть назад.

– Это моя дочка, – вдруг произнёс скрипач.

И Тёшка остался.

* * *

Минуло два или три лета, и на бровке холма, у маленького могильного холмика, ставшего ещё меньше и неприметнее, сидели двое. Мальчик, только что доигравший мелодию, смотрел на учителя сияющими глазами. Мужчина, в волосах которого прибавилось седины, ещё легонько покачивал головой в такт последним отзвучавшим нотам, а глаза его всматривались в заречные дали.

– Молодец. Почти хорошо, и будет совсем хорошо, когда перестанешь торопиться. Ты ведь чувствуешь? – он взял из рук ученика скрипку, наиграл кусочек мелодии, и посмотрел на Тёшку. Тот с серьёзным видом кивнул. – А нужно так, – и пан Венгр ещё раз сыграл тот же отрывок. – У каждой мелодии своя душа. Незачем её подгонять или задерживать, дай ей звучать так, как она хочет.

Тёшка теперь многое знал и о скрипке, и о самом скрипаче. Знал о красавице Анне, погибшей далеко-далеко отсюда, в другой стране, где склоны древних гор укрывают такие же древние буковые леса. О маленькой Жужанне, последней радости отца, которую забрала одна из особенно студёных зим. О том, как поднимается пыль над просёлочными дорогами, по которым медленно бредут волы, запряжённые в большие возы. Как над этими возами, дорогами, деревеньками разливаются весёлые и грустные, задумчивые и резвые песни и мелодии, у которых никогда нет и не было одного автора, но которые придумываются, кажется, всеми разом. Пан Венгр знал множество таких песен и мелодий, и с удовольствием учил им Тёшку.

Минуло ещё несколько месяцев, и в канун новогодних празднеств на главной улице города появился мальчик со скрипичным футляром. Он некоторое время мялся в нерешительности у роскошных стеклянных дверей под вывеской «Карл Леманн. Кафе-кондитерская», но затем всё-таки вошёл внутрь. На звон колокольчика за прилавком поднял голову хозяин – молодой худощавый мужчина с аккуратно расчёсанными на пробор волосами и короткими элегантными усиками. Окинув взглядом потрёпанное пальтишко и старую ушанку, с которой местами уже повылезли клочки меха, кондитер недовольно поджал губы.

– Господин Леманн, я хотел бы купить пирожное.

– Одно пирожное? – брови хозяина насмешливо поползли вверх.

– Да.

– Хорошо.

– Но у меня нет денег.

На это замечание брови вскинулись ещё выше, и мальчик торопливо добавил:

– Не примете ли вы в уплату музыку?

Кондитер от неожиданности даже не нашёлся, что ответить. Однако прежде, чем он успел разразиться бранью, прежде, чем шагнул из-за прилавка, чтобы выгнать взашей маленького нахала, посетитель открыл футляр и достал скрипку.

– Если вам не понравится – вы можете не платить, – сказал Тёшка, и заиграл.

Карл Леманн узнал мелодию с первых нот. Слова, уже готовые сорваться с губ, так и остались не сказанными, а нога, занесённая для шага, медленно опустилась на прежнее место. Кондитер в растерянности смотрел на маленького скрипача, а скрипка тем временем звала его за собой, и вела куда-то далеко, в прежнее, давным-давно позабытое, время. Исчезал за окном заснеженный, замороженный город, исчезали ставшие привычными здания этой чужой для кондитера земли. Вместо них вдруг возникли фахверковый домик в деревушке на берегу озера, затерявшегося в Баварских Альпах, и мальчик, с детства мечтавший повидать мир и научиться делать лучшие в этом мире сладости. А следом, из ещё более далёких уголков памяти, выплывали на свет давно ушедшие лица, голоса, запахи – и музыка, в которой задорно перекликались, соревнуясь друг с другом, скрипка, аккордеон и гитара.

Мальчик доиграл, и теперь ждал – только пальцы, нервно перебиравшие смычок, выдавали его волнение. Кондитер сглотнул, заморгал, будто просыпаясь, и вдруг улыбнулся маленькому посетителю:

– Какие пирожные желает герр музыкант?

Карл Леманн был превосходным кондитером, но даже его пирожные не сумели бы остановить всесильное время. Пан Венгр ушёл вскоре после Рождества, тихо и незаметно, как и жил – от ворот дома Щедротихи телегу с его гробом сопровождали только сама хозяйка, да Тёшка.

Они медленно шли вслед за тощей маленькой лошадкой, но когда впереди показалась колокольня Космодемьянской церкви, Щедротиха вдруг сказал мальчику:

– Играй.

И он заиграл.

В морозном воздухе занимающегося утра плакала верная скрипка, и на её голос с паперти, из переулков и лавчонок потянулись один за другим люди. Когда телега миновала торговые ряды и вытянувшегося по стойке смирно городового, за гробом шли уже несколько десятков обитателей Слободки, а гулкий чугунный мост над железной дорогой пересекали уже несколько сот человек.

Никто не удивился, что первым, с посиневшими от мороза и плохо слушающимися пальцами, но упрямо не прекращая играть, идёт Тёшка. Никто не удивился и тому, что именно он указал могильщикам место – рядом с почти скрытым под снегом крестом из двух толстых веток вяза. Этот крест минувшей весной они с учителем вместе поставили взамен старого, окончательно сгнившего и упавшего.

Вернулась в город весна, за ней пришло лето, и гуляющие по главной улице прохожие привыкли видеть у «Магазина колониальных товаров И.С. Третьякова» фигуру маленького скрипача. Каждые выходные он устраивался рядом с беседкой, развлекая публику своим искусством – но в будни мальчик неизменно обнаруживался на