парк с аккуратно расчищенными дорожками и устроенной на центральной площадке ледяной горкой. Тут автомобиль лихо свернул влево, и они покатили уже прямо на солнце, стоявшее теперь над куполами старинного монастыря. Приезжий, щурясь от света, всматривался в ажурный силуэт высокой колокольни, когда шофёр остановил машину на углу монастырской площади, возле изящного здания в модном теперь стиле модерн.

– «Руайяль», – не без гордости отметил шофёр, открывая перед пассажиром дверку. – Лучшая гостиница в городе. Для вашей милости уже приготовлено, угловой люкс в третьем этаже, а господин Перрен ждут вас в ресторане завтракать.

* * *

– Хоть убей, до сих пор не понимаю: чего ради? Мы бы в столице втрое заработали, и ехать никуда не нужно. Да и холод какой! Словно мы тысячу вёрст не к югу, а к северу отмахали!

Господин Перрен, которому от матери-француженки, помимо звучной фамилии, досталось изящное и даже хрупкое на вид телосложение, демонстративно поправил на шее толстый вязаный шарф, с которым не пожелал расстаться и в гримёрке. Впрочем, его собеседник отлично знал, что жалуется антрепренёр для вида: от батюшки-славянина, выступавшего атлетом в бродячем цирке, Яков Семёнович унаследовал превосходное здоровье и недюжинную силу.

– А чем тебе тут плохо? – пряча усмешку, поинтересовался скрипач. Перед ним на столе стоял раскрытый футляр, и музыкант медленно вёл ладонью над пока ещё безмолвной скрипкой, словно лаская её, почти касаясь, но всё же так и не коснувшись. – Что же, билеты не разошлись?

– Да билеты-то разошлись прекрасно, – буркнул Яков, усаживаясь на маленьком диванчике. – И городок ничего. Провинция, конечно, но ничего. Просто не люблю я, когда не понимаю.

– Ну вот, видишь, билеты разошлись…

– Будто других губерний нету!

– Есть. Следующую ты сам и выберешь, обещаю.

Антрепренёр фыркнул и передёрнул плечами, но промолчал. Где-то недалеко слышался приглушённый гул зала, в котором рассаживались зрители.

– И почему, скажи на милость, тебя вдруг потянуло на народные танцы? – поинтересовался Яков Семёнович, с показным равнодушием рассматривая какое-то пятно на потолке в углу. – Я даже как-то и не припомню, чтобы кто-то разом собирал в одном выступлении Брамса и Дворжака.

– Тем лучше.

* * *

Примерно с четверть века тому назад, когда конки в городе не было и в проекте, а на месте строящегося теперь технического училища ещё летели по ипподрому орловские рысаки, Слободка уже была, и была практически такой же. На крутом правобережье, влево от спуска к реке, карабкались, теснясь один к одному, разномастные домики. Наблюдателю, глядевшему снизу, с моста или маленького Круглого рынка, застройка представлялась причудливо слепленной массой, в которой приземистые краснокирпичные бараки для фабричных рабочих со всех сторон обступали тёмные от времени срубы изб. Кое-где между ними втискивались нахохлившиеся домишки небогатых купцов, с каменным, побелённым нижним этажом, и деревянным верхним. Слева Слободку замыкал грузный силуэт Космодемьянской церкви, справа – построенные покоем у подножия холма Малышевские казармы.

Здесь вечно бурлила жизнь – пёстрая, разноязыкая, временами диковатая. Работники с шерстомоен и ткацких фабрик, извозчики с биржи у Круглого рынка, торговцы-разносчики, мастеровые; русские, украинцы, поляки, немцы, цыгане, евреи… Все, кому недоставало денег на жильё в верхнем городе, но кто вполне мог позволить себе комнатушку или хотя бы съёмный угол, кто приезжал в город на год-другой, но оседал в нём навсегда – все они рано или поздно оказывались в Слободке. Нередко тяжёлый труд позволял только-только сводить концы с концами, так что здешний люд в большинстве привык к жизни на грани бедности – но бедности «благородной». В этих переулках, окружённых церковью и казармой, спереди улицей, а с тыла сиротским приютом, не жаловали любителей чужого добра, бездельников и смутьянов, людишек никчёмных, пробавляющихся только от бутылки до бутылки. Даже нищие на Космодемьянской паперти не брали от прохожих денег просто так: на земле перед ними были разложены спички, булавки, катушки ниток, так что подаяние превращалось уже не в подаяние, а в какое-то подобие торговли.

Время от времени на той же паперти появлялся пожилой человек в чёрном сюртуке, истрёпанном до лохмотьев по краю рукавов и подола, со множеством заплат и растрескавшимися кожаными надставками на локтях. Аккуратные пёстрые заплаты покрывали и чёрные широкие штаны бродяги, заправленные в толстые вязаные шерстяные носки, поверх которых и летом, и зимой, носил он неизменные галоши. Под сюртуком, когда по случаю жары человек расстёгивал его, обнаруживался жилет – когда-то роскошного малинового бархата, но теперь выцветший и вытершийся – а на седые кудри была надвинута мягкая шляпа с широкими обвислыми краями. И только две детали выделяли человека среди прочей нищей братии: широкий кожаный пояс, украшенный вышитыми узорами и множеством мелких заклёпок – да скрипичный футляр.

Бродяга раскрывал его, извлекал скрипку и, поставив пустой футляр у своих ног, казалось, забывал обо всём вокруг. Нежные, плачущие звуки растекались по маленькой площади, и будто погружали её в волшебный сон. Замирали нищие со спичками и булавками, склонив головы набок, наяву грезя о чём-то своём. Замирали лотошники, сновавшие среди прохожих со своими пирожками, лентами и открытками. Торговки из церковных лавчонок выходили из-за прилавков и то одна, то другая украдкой вытирали набежавшую слезу кончиком платка. Просыпались дремавшие на облучках извозчики. Заворожённый точильщик забывал про ножи и ножницы, азартные мальчишки останавливали игру в пристенок, и даже городовой, хоть и продолжал зорко оглядывать из конца в конец вверенную ему часть улицы, нет-нет, а бросал взгляды на скрипача.

Но вот печальная мелодия взлетала последними тающими нотами – и её тут же сменяла другая, бодрая, весёлая, от которой ноги сами пускались в пляс. Будто разбуженные ото сна, всхрапывали, нетерпеливо били копытом извозчицкие лошадки, затевали шумную возню в дорожной пыли воробьи. Над папертью и торговыми рядами снова поднимался людской гомон, и на измученных постоянным трудом и небогатым житьём лицах там и тут вдруг появлялись улыбки.

Пана Венгра в Слободке знали все. Знали, что в начале мая отправляется он обычно из города по окрестным сёлам, что возвращается к сентябрю, а зимует у Щедротихи, снимая крохотную комнатушку в полуподвальчике. Здесь из обстановки помещался только грубо сколоченный узкий топчан с соломенным тюфяком, но зато не было сквозняков, и через подслеповатое окошко, выходящее на крутой склон холма за домом, было видно реку, заливные луга по её берегам и заречные деревеньки.

А вот про то, что пан Венгр иногда и летом бывает в городе, знал, пожалуй, один только Тёшка, да и тот прознал про это совершенно случайно. На северной окраине, по ту сторону железной дороги, где таяли