смерть, смерть, смерть. Кёко, выдрессированная, чтобы и то и другое находить, позже корила себя, что должна была учуять раньше. Впрочем, там, где мононоке нежданно-негаданно появляются, редко бывает по-другому. Даже они, оммёдзи, на сей раз, к своему стыду, ничем не помогли. И визг невесты, от испуга обернувшейся лисой, поднял с деревьев птиц, когда жених рухнул на неё без головы.

Та отделилась от тела с противным «чавк!» и, остроухая, с остекленевшими яркими глазами, подпрыгивая, покатилась между гостей. То, что возвышалось над ним и от чего все прочие кицунэ тут же с визгом отхлынули, невозможно было отнести ни к человеку, ни к зверю: тело мужское в пурпурном сокутае, подхваченном шёлковым шнуром с пушистой белой кистью, а морда – лисья, но не такая, как у тех, кто от него бежал, а мёртвая, неживая. Отрезанная и пришитая. Стежки под ушами, присоединяющие к лицу тёмно-рыжую морду, были такими безобразными, будто их затягивали наспех. Но ещё хуже были хвосты – не из меха, а из мясистой плоти – и руки, вернее, пришитые вместо них непропорциональные лисьи лапы с толстыми жилами. А там, откуда должны были начинаться ноги, начинались ещё одни лапы, тоже пришитые, тоже животные. Это позволило бы существу – мононоке – настичь разбегающихся гостей в два счёта, но он не проявлял к ним никакого внимания. Всё, что его интересовало, – это распластанный на земле обезглавленный жених. Словно тому было мало, мононоке одним взмахом пробил трупу грудную клетку и погрузился внутрь так глубоко, что весь лес услышал треск сломанных костей.

Кёко подурнело от воспоминаний – «Снова кровавая свадьба, снова кровавая свадьба, злой дух, убивающий новобрачных!», – и пока она стояла там, пытаясь из них вырваться, Странник уже шагнул вперёд. Остановился, правда, очень скоро, закашлялся и прижал рукав к носу, как если бы смрад мононоке вынести не мог. Затем быстро подвернул его и, что-то пряча, бросил короб на землю. От удара крышка распахнулась сама, Странник запустил туда руку…

И вытащил – пустую. Талисманов не было.

– Соя!

То, что это скорее ругательство, чем призыв действовать, Соя определённо не понял, зато благодаря тому и не мешкал. Кажется, недаром так кичился тем, что был у Странника учеником. При виде его оружия, уже закалённого изгнаниями – не поломанного, в отличие от меча Кёко, который она рефлекторно выставила перед собой, – злой полузвериный дух дёрнулся, вытянул лапу из грудины жениха, что-то оттуда вырвав, и исчез. Соя, несмотря на свою очевидную страсть к сражениям, вздохнул с облегчением. Именно это им сейчас было нужно – и только это они как оммёдзи сейчас сделать и могли. Прогнать, чтобы защитить.

Кровь, однако, продолжала течь, топя снег и упавшие в него фонари. Соя навис над обезглавленным выпотрошенным телом, а затем вдруг повалился навзничь рядом. То, что приземлилось на него откуда-то сверху, бросилось из сумрачного неба и сияния лисьего дождя, Кёко поначалу не разглядела и приняла за большую птицу, но, прищурившись, поняла – ошиблась. Наполовину. Размашистые чёрно-белые крылья подняли и развеяли вокруг себя туман. Три сильных взмаха – и Кёко, Странника и остальных на три кэна откинуло назад. Чешуйки на четырёхпалых лапах сверкнули, как металл, и птичьи когти у Сои на груди пригвоздили его к земле.

– Назовись! Кто вздумал беспорядки в моей деревне учинять? – пророкотал глубокий низкий голос из-за ощетиненных перьев, а затем крылья взмахнули ещё раз, и то, что казалось их продолжением, отделилось и стало озирающейся по сторонам человеческой головой, а часть перьев – обрамляющими её белоснежными волосами. – Ох нет… Нет!

Невеста осталась огненно-красной лисой и прошмыгнула под раскрытыми журавлиными крыльями, чтобы склониться над телом своего возлюбленного. Заскулила, заплакала, отчаянно пытаясь сплести свои три хвоста с его, неподвижными и посеревшими. Капающий с неба дождь перестал быть тёплым и стал ледяным – свадьба превратилась в похороны, а радость – в горе. Свет бесчисленных торо, разбросанных вокруг, угас, но туман не рассеялся, а ясный день не вернулся – и Кёко вместе со схватившим её за локоть Странником очутилась в темноте, пропитанной запахом лисьей крови и освещённой множеством горящих глаз. Кицунэ и другие появившиеся ёкаи обступили их со всех сторон.

X

То, что все лисы-оборотни страдают дисграфией, потому что письменность людям дана богами, а всё божественное этим хитрецам чуждо, Кёко слышала ещё давно. Поговаривали, будто в эпоху Хэйан, когда лисов тьма-тьмущая развелось, при знакомстве человека на всякий случай просили написать своё имя на дощечке, а на экзамене в сёгунат помимо стандартных вопросов, на которые ответы можно было и заучить, спрашивали ещё что-нибудь неожиданное – например, какой твой любимый цвет или время года. Словом, всячески пытали их каллиграфией, чтоб в притворстве уличить, ведь сочетание то – кицунэ и письменность – действительно было пыткой изощрённее некуда. Правда, ещё непонятно, для кого.

– Что это? – спросила Кёко. Она нависла над плечом сидящего Странника, на всякий случай придерживая двумя пальцами маску, которую он даже здесь, в тихой и уединённой минке, запретил снимать, и нетерпеливо подглядела за тем, что он старательно выводил вот уже несколько минут, слишком часто макая в чернила кисть. – Ты написал… «Капуста»?

– Ты уверена? – Странник нахмурился, склонился над разложенным на полу пергаментом так низко, что написанное чуть не отпечаталось у него на лбу, а затем задрал голову и жалобно посмотрел на Кёко снизу вверх. – Вообще-то тут должно было получиться слово «Защита». Проверь ещё раз.

Но сколько бы Кёко ни проверяла, «Защитой» там и не пахло – только «Капустой». Однако вид Странника, бьющегося над одним несчастным сигилом уже второй час, она оценила, находя в этом зрелище что-то извращённо-прекрасное. С почти злорадной улыбкой она указывала Страннику на нетвёрдость его руки, из-за которой он то и дело оставлял на бумаге кляксы, и нарочито громко цокала языком, когда замечала ошибки. Отыгрывалась за все месяцы совместных с ним странствий, в общем, но ещё через два часа сие удовольствие и вправду превратилось в пытку.

– Ого! – воскликнула театрально Кёко, нависнув над его нервно подпрыгнувшим плечом. – Ты и вправду мало того что совершенно безграмотен, так ещё и кисть держишь как пятилетний ребёнок, ни одной прямой чёрточки провести не можешь. У тебя снова получилась «капуста», Ивару!

– Да не может такого быть! Ты врёшь!

Кёко никогда не видела, чтобы Странник выходил из себя и