филиалом основной оптики в Петербурге. Аркадий Савельевич попросил сына возглавить открытый им филиал, но в итоге возглавил его сам, а после того как в Петербурге убили генерального директора, общая сеть развалилась, и «Мир оптики на Урицкого» стал независимым. Её работники единственные в Иркутске точили линзы под нужные диоптрии, Аркадий Савельевич арендовал несколько просторных помещений в Доме быта, и дела шли хорошо, но в девяносто восьмом Аркадий Савельевич умер.

По просьбе матери, Валентины Петровны, и в память об отце, об их несостоявшемся примирении Миша возглавил «Мир оптики», не поспевавший за общими переменами и работавший на устаревших станках. Вскоре точить линзы с нуля оказалось затратным и ненужным – Москва поставляла разнообразные заготовки в достаточном количестве, проще и дешевле стало заказывать линзы с диоптриями и просто точить их под форму оправы, однако на перестройку салона ушёл не один год, а под новое оборудование Миша оформил первый из множества кредитов. Он утонул в работе, потерялся среди фигур заранее проигрышной партии, которая поначалу смотрелась столь многообещающей. Сдаться и отойти в сторону ему не позволил страх. Он боялся признать поражение, будто следом мог услышать замогильный голос отца и его ненавистные насмешки: «Ты опять не справился».

Как так вышло, что Лада потеряла мужа среди невыразительных строчек его биографии? Они, будто просроченные консервы, наугад взятые с полки кладовой, лишь по этикетке смотрелись ценными, а внутри, стоило дёрнуть за кольцо, выглядывала одна гниль. Когда Диана в очередной раз пришла с расспросами, Лада прогнала филиппинку. Захлопнула двери в прошлое. И, отрёкшись от воспоминаний, захлопывала двери за каждым прошедшим днём. Вот и приступы лихорадки Лада быстро позабыла, теперь помогала мужу восстанавливать лагерь и ничуть не переживала из-за погибших припасов и порушенных хижин. Знала, что Миша сделает новые. А если не сделает, если на островитян обрушится другая напасть и придёт время умирать, то Лада не испугается. Примет смерть без осуждения. Только расстроится из-за дочери…

День ото дня дожди становились слабее, грозовая хмурь расступилась, позволив солнцу осветить долину Святого Томаса, и барангайцы увидели, как взморье блестит плотным налётом морской соли. Рыбаки чаще выходили рыбачить, но жаловались, что во́ды Тихой бухты перемешаны с изорванными в клочья жгучими медузами. Дошло до того, что Багвис пробовал рыбачить в халате, но распугал редких рыбёшек и насмешил старика Баньягу. Возобновились вылазки собирателей, а вчера барангайцы добрались до бухты Спасения. Проскользнув через бурелом возле скального выступа, они увидели, что бухта разгромлена. Место первого лагеря оказалось на дне озера. Пригорок превратился в подводный риф, а кокосовые пальмы исчезли – тайфун сре́зал их начисто, и нельзя было с уверенностью указать, где именно они росли. Нетронутой осталась лишь северная возвышенность пляжа и спрятанная на ней могила капитана Алистера. Кажется, её удивительная сохранность усилила рвение паломников, расчистивших подступы к бухте Спасения чуть ли не быстрее, чем тропу, выводившую из долины Святого Томаса на Обзорное плато.

Об отступниках долгое время не было новостей, затем Багвис попробовал пройти в Призрачную долину, и его остановил патруль Тёрнера. В итоге Миша запретил барангайцам уходить на север от Малого плато, но разделение островитян на два лагеря пока считалось условным. Ничто не мешало им обмениваться плодами и встречаться в обители истукана. Французам и Дмитрию вражда с отступниками вовсе представлялась наигранной. Филиппинцы отнеслись к ней более серьёзно, и не было сомнений, что почти все выбрали лагерь по искренним убеждениям, а не из пустого озорства. Из общих разговоров Лада знала, что отступники в целом пережили грозовую пору без лишений. Подыскали себе скальный грот, на входе в который подняли навесы из пальмовой плетёнки, каким-то чудом уберегли бананы южной половины Банановой рощи, а сейчас задумали построить подобие укреплений, чтобы защитить единственную тропу от возможных набегов. Новость об укреплениях особенно рассмешила Мишу. На общем собрании он лишний раз изобличил в Тёрнере дикость и присущую ему враждебность: «От других ждёшь того, к чему готовишься сам».

Для прежнего разделения на «трудовые когорты» людей не хватало, и некоторым барангайцам за последнюю неделю довелось побывать как рыбаками, так и строителями, поварами или ремесленниками. Габриэля, прежде редко покидавшего лагерь, Миша отправлял в исследовательские вылазки, и филиппинец его не подвёл – на днях принёс из Пивного леса гроздь диких ананасов. Обнаружил их колючие кусты на северной опушке. В грозди было три десятка крохотных, похожих на брюкву плодов грязноватожёлтого цвета. Каждый плод приходилось с силой выкручивать из общей связки. Под плотной кожицей скрывалась белёсая, словно комок паутины, мякоть с мелкими семечками. Её неприглядный вид отталкивал, но барангайцы с радостью высасывали из диких ананасов пряный сок, а Лада придумала смешать его с соком кислых тарамбуло, добавить воды и кокосового сахара – приготовить уксус, чтобы мариновать рыбу и молодые побеги бамбука.

В честь солнечных дней, не омрачённых грозовыми всполохами, Миша запланировал провести первый после долгого перерыва праздник и его символом, разумеется, объявил дикий ананас, чьи очищенные гроздья торжественно разместились на коленях Махалинг Бато. Миша предложил барангайцам разделить свою радость с отступниками, однако большинство высказалось против, и Миша уступил.

Обитель встретила барангайцев привычным умиротворением. Стихия, наверху разметавшая окраины Священной рощи и с корнем вырвавшая десяток палаванских вишен, в скальные глубины не заглянула, не потревожила Махалинг Бато, и только его рот, заполненный дождевой водой и штормовым мусором, а также поднявшийся уровень Священного озера выдавали недавнее буйство природы. Озеро теперь стелилось вровень с нижней террасой. Корни влажными занавесями огораживали уют верхних карнизов, по которым Миша распорядился расставить кокосовые чаши светильников, – тени играли с каменным исполином, оживляли взор его пустующих глазниц.

Барангайцы по традиции быстро расправились с угощениями, затем обсудили обустройство обители. Миша, Габриэль и Эрнестомладший надеялись соединить пьедестал с нижней террасой лёгким бамбуковым мостом и пустить по карнизам бамбуковые лестницы. Обсуждение было долгим, а напоследок Миша повёл всех осмотреть составленную Майклом летопись.

По шлифованной стене песчаника плотными рядами тянулись рисунки, содержания которых разобрать никому не удалось. Дмитрий и французы в шутку угадали среди них отдельные случаи собственной жизни: преследовавший Лорана понос, покусавших Дмитрия рыб, неудачную попытку Клэр добраться до Барьерных островов. Лада шикнула на ребят – видела, с каким недовольством в их сторону поглядывают Кэй и Тала. Лоран демонстративно застегнул рот на молнию. Барангайцы, вдоволь налюбовавшись летописью, уже направились к входной штольне, когда Майкл неожиданно заговорил.

Лада привыкла к путаной и обрывочной речи лунатика, к его бегающим глазам, однако сегодня он говорил на удивление спокойно и