был счастливый мальчик… Вы знаете Ставрополь?

— Нет. Не приходилось бывать.

— Большой город теперь.

— Да, — сказал Чаушев, — города растут.

Он оттягивает время, чтобы лучше понять, разобраться в своем отношении к Никосу. Были, в сущности, на одном фронте. К чему была эта болтовня насчет общей веры? Православный брат! Мог бы с первой встречи вести себя иначе, без фиглярства. Или и тогда вмешалась обида? Советский офицер, союзник, увидел в нем только бармена, разбитного слугу…

— В некоторый момент вас, может быть, спросят, подполковник, — слышит Чаушев, — честный человек Никос Теодорис или нет? Дать ему позволение возвратиться в Ставрополь?

Глаза Никоса ждали, выпытывали. Чаушева смутила прямота просьбы.

— Не моя компетенция, — сказал он и улыбнулся, пытаясь смягчить официальность ответа.

Прощаясь, он прибавил:

— За содействие буду благодарен. Если еще что придет на память… И вот, прошу учесть, наш разговор насчет немца, насчет горничной ни для кого не секрет. Наоборот, я считаю, все должны быть в курсе.

Да, всем надо быть в курсе. Дверь капитанской каюты закрыта плотно, однако все, о чем здесь ведется речь, отдается во всех коридорах, салонах, кубриках «Тасмании». И тем лучше. Возникает множество добровольных поисков. Струится сплетня, но действует и хорошее стремление обнаружить правду.

Игрока жалеют, Гертнера не любят…

Чаушев посмотрел на часы. Костин ждет очередного доклада. Что сообщить ему? Пока, в сущности, очень мало. В круг поиска вошло еще одно лицо — Гертнер.

А что думает Пакконен? Он не вмешивался в беседу, словно отсутствовал.

— Он неплохой бармен, — роняет капитан, сплетая крупные, белые, крепко пахнущие мылом пальцы.

Больше ему нечего сказать.

Чаушев съездил к Костину, пообедал. На обратном пути корил себя: раньше надо было вызвать Никоса. Вечно одергиваешь себя, как бы не переступить рамки служебно необходимого.

А как быть с Гертнером?

Повод для беседы слабый. «Сообразуйтесь с обстановкой, — напутствовал Костин. — Вы опытный дипломат».

Михаил Николаевич колебался, а молва между тем все упорней сводила Гертнера с пассажиром из семнадцатой.

И Чаушев решился.

* * *

— Я к вашим услугам, — сухо сказал Гертнер. Свою неразлучную тросточку он чуть приподнял при этом, будто часовой, который собирается выполнить некий воинский артикул. Потом сел, держа трость по-прежнему прямо и стиснув ее острыми коленями.

И сразу, перешел в контратаку.

Чаушев едва успел изложить свою просьбу — припомнить контакты с Антонио Паскуа, покончившим с собой. Гертнер возмутился. Он привстал, опершись на палку, снова сел. Как только Чаушев замялся, не найдя в памяти нужного слова, немец заговорил:

— Ах зо! Я ожидал этого… Я собирался жаловаться, герр капитан. Мне известно, от кого это исходит.

Он владел английским хуже Чаушева, но не смущался, сердито постукивал палкой, буравил взглядом Пакконена:

— У вас не дисциплина, не дисциплина… Отвратительно, герр капитан. Персонал наглый, никакой воспитание. За спиной я слышу плохие слова. Да, да, я имею уши, герр капитан. Я могу обращаться к герр Нильсен. Вы желаете, нет?

«Ого! — подумал Чаушев. — Один из главных акционеров фирмы, которой принадлежит «Тасмания». Если это тот Нильсен. Наверняка тот, ишь как разошелся старик!»

— Вы мне не ответили, — напомнил Чаушев.

— Ах зо! Да.

И, однако, опять потекли протесты, и тросточка нещадно колола пол, впивалась в него медным наконечником. Старик игнорировал Чаушева, едва обернулся в его сторону.

— Простите, господин Гертнер, — сказал Пакконен. — Господин подполковник имеет право на ваше внимание.

Молодец Пакконен! Поставил наглеца на место. Чаушев ликовал: старик сразу сбавил тон, сообразив, что его атака на капитана не удалась.

— Что ж, я подчиняюсь, господин, подполковник. Спрашивайте.

— Я повторяю…

— Ах зо, контакты! Никакой контакт, никакой, — отчеканил он и затрясся, тиская серебряную голову лошади — рукоятку палки. — Паскуа, этот грязный субъект, этот…

— Однако есть свидетели, — сказал Чаушев.

— Ах зо!

Тросточка дрожит, Гертнер оскорблен напраслиной. На него клевещут. Да, он один раз играл с итальянцем, говорил с ним. Призывал его к порядку, учил правилам общежития. Господин абсолютно невоспитанный! Запускал свои деревяшки прямо под окно каюты. Не давал спать. Он — Гертнер — привык спать после обеда, по крайней мере, полчаса…

«Я не глухой», — вспомнилось Чаушеву. Однако Гертнер мог услышать что-то другое. Не только удары шашек…

— Вы говорите по-итальянски, господин Гертнер?

Чаушев спросил как бы между прочим, из любопытства.

— Очень немного… Очень скверно…

Вопрос неожиданно встревожил его.

В Италии он бывал по делам службы. Оказывал итальянцам техническое содействие. Пока длилось соглашение с Муссолини.

— Руперт Гертнер, мой брат, комендант в Болонье… Я не военное лицо. Я инженер…

Вот в чем дело! Я, мол, лицо штатское, вреда никому не причинил. Не исключено — кто-нибудь принял меня за бывшего коменданта Болоньи. Так я не тот Гертнер.

— Я инженер, — повторил немец, извлекая из кармана пиджака бумажник. — Специальность — бетон.

Он довольно настойчиво попросил Чаушева и капитана посмотреть фотографию, вырезанную из газеты. Гертнер сидит за длинным столом, в ряду других господ, под пышной люстрой. Заседание правления строительной компании «Рейн — Бауверк» в Кельне.

— Я не воевал. Когда война, моя работа — бункеры. Маленькие? Нет. — И он презрительно отмахнулся. — Большие бункеры, как дом, как небоскреб.

Чаушев видел их в сорок пятом году в Германии. Там и сям, то чад рощицей, то над крышами города возвышались гигантские, серые, безглазые кубы. Война, казалось, не осаждала эти крепости-убежища, она их обошла. Чаушев спрашивал себя, сколько сил нужно для того, чтобы убрать их. Верно, долго будут торчать. Один-два, пожалуй, стоит сохранить. Зловещие, нечеловеческие здания! Лучшего сувенира от гитлеровской империи и не придумаешь.

Теперь он деловой человек. Кроме того, член муниципалитета. Но и этого мало, он активист туристского общества «Радость в пути» и отрабатывает здесь, на «Тасмании», восьмую тысячу километров.

Гертнер выдавал справки о себе коротко, точно. Солидный, заслуженный человек, на которого брошена тень. Как будто ему пристало якшаться с каким-то Паскуа, темной личностью, контрабандистом! Сделал ему замечание, указал, как надо вести себя в общественных местах, — вот и все.

— Вы сели в Неаполе? — спросил Чаушев.

— Да.

— Ваша фирма имеет там дела?

— Нет. Я отдыхал поблизости от Неаполя. Врачи рекомендовали морские купания. Теплые купания.

— В августе там жарко, — сказал Чаушев.

— Для меня о’кэй, господин подполковник.

Чаушев спрашивал, держа на колене блокнот. Временами делал заметки. Раздался хруст.

— Фу досада. — Он поднял карандаш, повернулся к капитану: — У вас нет перочинного ножа?

Пакконен запыхтел, роясь в карманах. Вид у него был донельзя озабоченный.

— Нет, очень жаль…

— А у вас?

Сейчас Чаушев напрягает внимание, зрение до предела. Нет, конечно, нелепо воображать, что Гертнер, стреляная птица, выложит нож