Ольга замолчала, тяжело дыша. Ее грудь быстро вздымалась под платьем. Пьяный взгляд метался по комнате, словно в поисках выхода из ловушки, в которую она сама себя загнала. Внезапно она сфокусировалась на мне, прищурившись так, словно пыталась разглядеть что-то очень мелкое.

– А ты кто такая? – выплюнула она, и капельки слюны полетели в мою сторону. Я брезгливо отстранилась. – Его подстилка? Думаешь, сможешь заменить им мать?

Это стало последней каплей. Я почувствовала, как внутри меня что-то щелкнуло, словно сломался замок, сдерживавший мой гнев. Все происходящее внезапно обрело кристальную ясность. Эта женщина продала своих детей. Получила за них деньги… целое состояние! Пропила их. А теперь пришла требовать детей обратно. Мои руки сами сжались в кулаки, и я почувствовала, как ногти больно впиваются в ладони.

– Вилен, – мой голос был неожиданно спокойным, даже для меня самой. Спокойным и холодным, как вода в горном ручье. – Подожди меня здесь, пожалуйста. Дальше я сама разберусь.

Он посмотрел на меня с удивлением, брови его дернулись вверх, но промолчал. И когда я сделала шаг к этой... этой дряннушке, не остановил. Я видела в его глазах что-то новое – уважение, смешанное с тревогой.

Я подошла к Ольге, окинув ее спокойным, оценивающим взглядом. Тщательно осмотрела с головы до ног, не скрывая отвращения. Как мне удалось сохранить это внешнее спокойствие при такой буре ярости внутри, и сама не ведаю. Наверное, так чувствует себя море перед штормом – внутри все клокочет, но поверхность еще обманчиво гладкая.

– Пойдемте, – сказала я, взяв ее за локоть. Моя рука ощутила противную липкость грязной ткани и влажность кожи под ней. – Нам нужно поговорить. На кухне.

– Куда ты меня тащишь? – Ольга дернулась, пытаясь вырваться, но я держала крепко, сильнее стиснув пальцы. Наверняка останутся синяки, но мне было все равно. – Отпусти! Я хочу видеть своих детей!

– Сначала поговорим, – настойчиво повторила я, направляя ее в сторону кухни. От нее исходил такой смрад, что меня едва не тошнило, но я упрямо вела ее вперед, стараясь дышать через рот.

На кухне стояли две большие бочки с водой. Одна для мытья посуды, вторая с чистой колодезной водой для замеса теста. Я подвела Ольгу к бочке с холодной водой, в которой еще плавали льдинки.

– Что ты... – начала она, заметив, куда я ее веду, но договорить не успела.

Глава 28.2

Одним быстрым движением я схватила ее за шею под затылок, прямо за сальные волосы, и с силой окунула головой в ледяную воду. Ольга забарахталась, как пойманная рыба, пытаясь вырваться. Ее руки беспорядочно замахали в воздухе, но я держала крепко, считая про себя: раз, два, три, четыре, пять.

И только тогда позволила ей высунуть голову из воды.

Ольга вынырнула с шумным вдохом, хватая ртом воздух. Вода стекала с ее волос и лица струйками, в которых растворялась дешевая краска с щек, оставляя на коже грязные разводы. Глаза ее расширились от шока.

– Ты... ты... – она задыхалась от возмущения, не в силах подобрать слов.

– Еще? – спокойно спросила я, готовая повторить процедуру. Не дожидаясь ответа, я уже положила ладонь ей на затылок.

В ответ мне послышались отборные ругательства, от которых, казалось, должен был покраснеть даже воздух вокруг нас.

Пришлось повторить процедуру еще трижды, прежде чем она перестала обкладывать меня неблагим матом. С каждым разом я держала ее под водой чуть дольше, наслаждаясь моментом справедливого возмездия. Навеное, в других обстоятельствах я бы даже испугалась этого садистского удовольствия, что разлилось во мне… Но не теперь.

Вода в бочке стала мутной от смытой с лица краски и грязи.

– Ты с ума сошла! – выкрикнула она, отступая от бочки, когда я, наконец, ее отпустила. Теперь она выглядела как мокрая крыса – жалкая, съежившаяся, с прилипшими к голове волосами. – Я пожалуюсь страже!

– На что? – усмехнулась я, чувствуя странное удовлетворение. Моя ладонь горела от ледяной воды, и я машинально вытерла руку о фартук. – На то, что я помогла вам умыться? Вы пришли в мой дом пьяная, грязная, оскорбляли меня и моего мужа, пугали наших детей. Если кто и должен жаловаться страже, так это я.

Ольга замолчала, тяжело дыша. Теперь в ее глазах не было прежней пьяной наглости. Только испуг и затравленность. Холодная вода немного протрезвила ее. Во взгляде появилась осмысленность, которой не было раньше. Она обхватила себя руками, дрожа то ли от холода, то ли от страха.

– Вот полотенце, – я бросила ей чистую тряпку. – Вытрите лицо и садитесь. Нам нужно поговорить.

К моему удивлению, она послушалась без пререканий. Вытерла лицо, оставив на белой ткани грязные разводы, отжала волосы и села на табурет у стола. Я села напротив, чувствуя, как во мне все еще клокочет гнев, но уже более контролируемый.

– Вы продали своих детей, – начала я без предисловий, глядя ей прямо в глаза. Каждое слово я выговаривала четко, чтобы до нее точно дошло. – Продали их за три тысячи золотых. Это не я говорю, это говорит мой муж, который и заплатил вам. И, судя по вашей реакции, это правда.

Ольга отвела взгляд, нервно теребя край полотенца.

– Нам нужны были деньги, – пробормотала она, не поднимая глаз. – Муж... он задолжал много.

– И поэтому вы решили продать детей? – в моем голосе сквозило такое презрение, что я сама себя не узнавала. – Не себя, не какое-то имущество, а своих детей?

– А что мне было делать?! – вдруг взорвалась она, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула стоявшая на нем миска. Ее глаза вспыхнули недобрым огнем. – Боди был наш единственный кормилец, а твой муженек хотел забрать его!

– Ему восемь лет! – теперь уже я повысила голос, наклонившись к ней через стол. Я чувствовала, как жар приливает к моим щекам. – В этом возрасте дети должны играть, учиться, расти, а не кормить своих никчемных родителей!

Ольга вздрогнула, словно я ударила ее. Ее плечи опустились, а во взгляде промелькнуло что-то, похожее на стыд. Но он быстро исчез, сменившись упрямством.

– Ты не понимаешь, – прошептала она, обхватив себя руками. С ее мокрых волос все еще капала вода, образуя лужицу на