за дверь и отошел, он обманул его и, оставшись с дочерью, захлопнул дверь и пошел обратно.

Студент обернулся – перед ним был крутой утес, угрюмо вздымавшийся сплошной стеной, без малейшей щели и просвета, и только его одинокая тень мелькала по стене там и сям. Идти теперь было совершенно некуда. Взглянул на небо: там высоко маячила косая луна, а звезды и Ковш[215] уже бледнели. Долго так стоял он в грустном-грустном забытьи. Потом, измучившись горем, вдруг почувствовал прилив острой досады, стал лицом к утесу и принялся звать и кричать, но, сколько ни кричал, никто не отзывался.

Тогда, в гневном исступлении, он отвязал от пояса свою мотыгу и стал ковырять камень, пробираясь все вперед и вперед. С бранью на каждом шагу, он в мгновение ока уже вошел в пещеру на три-четыре фута глубины, и где-то очень далеко слышит голос:

– Ох, горе мое, ох, наказание!

Студент, удвоив силы, стал ковырять и долбить еще свирепее. Вдруг в глубине пещеры открылись две двери, из которых кто-то вытолкнул Цин-э и сказал:

– Ну иди, иди же!

Затем стена снова закрылась и сселась.

– Если ты любишь меня, – негодовала Цин-э, – и хочешь, чтоб я была тебе женой, зачем же ты так обращаешься с тестем? Кто так поступает? И откуда явился тот даос, который дал тебе этот проклятый инструмент? Эта штука, кажется, насмерть меня свяжет и замучит!

Добыв жену, студент успокоился – все, что нужно, у него было, и он не стал больше спорить и рассуждать. Его теперь заботило только, что дорога трудна и опасна – как им ехать домой? Тогда Цин-э сорвала две ветки, и каждый из них оседлал по одной, после чего ветки тут же превратились в коней, которые помчались, – и в мгновение ока супруги были дома.

Оказывается, прошло уже семь дней, с тех пор как студент исчез.

Когда студент и слуга потеряли ночью друг друга, слуга стал его искать, но найти не мог; вернулся домой и рассказал старухе. Та отправила несколько человек, но как они ни шарили повсюду по горам и падям – не было ни малейшего следа. Старуха затосковала, загрустила, не находя себе места, – и вдруг слышит, что сын вернулся. Бесконечно обрадованная, она побежала ему навстречу и вдруг, подняв голову, увидела Цин-э. От испуга она чуть не умерла. Студент рассказал ей вкратце, как было дело… Старуха окончательно повеселела и успокоилась.

Цин-э решила, что ее вид и ее дела слишком необыкновенны и странны, так что, чего доброго, можно людей напугать, – поэтому стала просить свекровь куда-нибудь перебраться, и та согласилась. У них в другом уезде был отдельный дом, и вот в один прекрасный день они переехали, причем никто ни о чем так и не узнал.

Супруги прожили вместе еще восемнадцать лет. У них родилась дочь, которую выдали за земляка – некоего Ли. Вслед за этим старуха скончалась. Жена сказала мужу:

– У моего дома, среди бурьяна, сидит птица на восьми яйцах. Вот там можно будет похоронить нашу мать. Когда вы с сыном свезете гроб и закончите похороны, то пусть наш сын – он ведь уже взрослый – так и останется там жить при могиле. Незачем ему снова сюда приходить!

Студент сделал, как она сказала, и после похорон вернулся домой один. Через месяц Мэн-сянь пришел проведать родителей, но они, оказывается, исчезли. Спросил старую служанку, но та сказала, что они оба уехали хоронить и еще не вернулись. Поняв, что тут есть что-то необычайное, он принялся плакать и безутешно горевать.

Мэн-сянь своими образцовыми сочинениями был очень известен: все о нем кричали. Тем не менее он в экзаменационной келье засиживался подолгу, и, бывало, дней сорок сидит, а работы не подает. Наконец он получил степень багуна[216] и поехал в столицу на следующий экзамен. Здесь он познакомился с молодым студентом, лет так семнадцати-восемнадцати, который был его соседом по келье. Он ему сильно понравился своею необыкновенной, блестящей интеллигентностью и недюжинной талантливостью. Взглянул в его тетрадь – там стояло следующее: младший студент из Пекина, Хо Чжун-сянь. Наш студент от крайнего изумления вытаращил глаза и сказал, как его самого зовут: Хо Мэн-сянь[217]. Чжун-сянь тоже ничего не мог понять и спросил подробнее о его родных местах и семье. Тот рассказал ему все. Чжун-сянь пришел в восторг.

– Знаешь что, – говорил он, – когда я поехал в столицу, отец сказал мне, что если я на экзамене встречусь с Хо из Шаньси, то это его родственник, и велел нам сблизиться. А теперь ведь так и вышло! Однако как могло статься, что наши имена настолько совпадают?

Мэн-сянь осведомился теперь, как звали его прадеда, деда и, наконец, отца с матерью, и, узнав, воскликнул:

– Да ведь это мои родители!

Чжун-сянь усомнился, сказав, что годы как будто не подходят, но Мэн-сянь ответил ему:

– Мои родители – оба бессмертные люди, небожители. Можно ли определить их возраст по виду?

По этому случаю Мэн-сянь рассказал со всеми подробностями о своей жизни, и Чжун-сянь наконец поверил. После экзаменов им некогда было отдыхать; они заказали лошадей и поехали домой вместе. Только что доехали до ворот, как слуги вышли им навстречу и заявили, что как раз в эту самую ночь господин и госпожа исчезли, никто не может понять куда. Оба студента сильно испугались. Чжун-сянь бросился в дом и стал спрашивать у жены.

– Еще вчера вечером, – говорила та в ответ, – мы сидели вместе и пили. Матушка сказала мне: вы оба с мужем ни о чем дома не заботитесь – молодые еще, – а вот завтра придет ваш старший брат, и мне нечего бояться. Рано утром я вошла в их комнату, а там уже никого не было.

Братья, слыша это, затопали с досады ногами и предались горькой скорби. Чжун-сянь все хотел бежать за родителями и догнать их, но брат сказал ему, что это бесполезно, и тот послушался.

В этом году Чжун на экзамене в области оказался первым, и, так как могилы предков были в Шаньси, он поехал туда вместе с братом. Он все надеялся, что родители живут еще где-нибудь среди людей, и, где бы ни случилось ему бывать, повсюду о них расспрашивал, но не нашел ни малейшего следа!

Монахи-иноземцы

Хэшан Ти-кун рассказывает, что в Цинчжоу он видел двух монахов-иноземцев. Их наружность была причудливая какая-то, несовременная. В ушах висело по кольцу. Одеты были в желтый холст. Волосы вились кудрями.

По