будет пропадать в плаваниях, и не хотел, чтобы мужчины на нее глазели. Но мне так намного сложнее ей помогать.

– Понимаю, – ответила я.

Элис ушла, и остаток дня я осматривала дом и выделенную мне комнату. Это была очень необычная комната. Она находилась за дверью, которая сливалась со стеной лестничной площадки второго этажа и была оклеена такими же обоями с совпадающим узором. Помещение было маленьким, но очень светлым: в двух стенах имелись окна, из которых открывался превосходный вид на океан. Места хватало для узкой кровати, небольшого письменного стола и комода с выдвижными ящиками. У меня никогда в жизни не было своей комнаты; я не знала, смогу ли уснуть в одиночестве.

Ханну я увидела лишь вечером, когда понесла ей ужин. Я тихонько постучала в дверь спальни, боясь разбудить хозяйку, и, по правде говоря, надеялась, что она спит. Но она слабо отозвалась:

– Входи.

У нее были впалые щеки и усталая улыбка. Под простыней просматривались очертания выпуклого живота. Я опешила. Я никогда не видела беременную женщину.

– Ты, значит, Элиза, – сказала она.

– Да, миссис Литтлтон.

– Зови меня Ханна.

Она поблагодарила меня за ужин, вежливо справилась, как я доехала, и попросила прощения, что не спустилась меня встретить. Спросила, нужно ли мне что-нибудь. Я отвечала коротко. Вскоре вопросы закончились, и я об этом пожалела. Не зная, что делать дальше, я ушла, оставив Ханну ужинать в одиночестве. В последующие дни, когда я заходила справиться о ее самочувствии или приносила ей еду, она всякий раз оправдывалась, что не может мне помогать.

А когда я принесла кувшин с горячей водой и полотенце и поставила на мраморный умывальник, Ханна и вовсе захлебнулась в извинениях. Элис сказала, что мне придется помогать ей мыться, но Ханна покраснела от смущения и промолвила:

– Тебе необязательно это делать.

Я ответила, что мне не трудно, но настаивать не стала.

На следующий день она сказала:

– Я знаю, как сложно поддерживать порядок в этом доме.

Я ответила, что не боюсь труда и даже его люблю. Я к этому привыкла.

– Сестра сказала, что тебя воспитывали шейкеры, – ответила Ханна. – Полагаю, раньше у тебя было еще больше обязанностей.

На самом деле мирским и не снились наши шейкерские раковины, насосы и плиты. У нас были механические подъемники: с их помощью мы поднимали на чердак тяжелую мокрую одежду и простыни и развешивали сушиться.

Дома у Ханны я полчаса развешивала одну стирку, прикрепляла каждую вещицу прищепками, а в последнюю секунду веревка оборвалась, и вся чистая одежда оказалась в грязи под ногами.

Я устраивала стирку по понедельникам, кроме дней, когда шел дождь или замерзал насос. Сначала таскала в дом тяжелые ведра с водой и грела их на плите. Отстирывала и выжимала простыни, скатерти, одежду и выносила на улицу в большом тазу, а там развешивала на веревке, пока плечи не начинали дрожать от усталости, а запястья болеть. На следующий день я подогревала на плите шесть утюгов и использовала их по очереди, так как они быстро остывали. Все мои пальцы были обожжены и покрылись красными пузырями. Я стояла у горячей плиты, обливалась потом и молилась, чтобы никто не постучал в дверь и не застал меня в таком виде. Каждый день я начищала полы, подметала, штопала. Мыла окна. Заготавливала дрова на лютом холоде. Кормила овец. Кормила цыплят, убивала их и жарила. Собирала яйца. Готовила на угольной плите.

Целыми днями лишь шум океана за окном разбавлял мое одиночество. По вечерам я строчила письма сестре и, когда та отвечала, пересказывая новости Субботнего озера, пыталась оживить в воображении описанные события. Я по ней скучала. Иногда задумывалась, не суждено ли мне вернуться в общину. Но я пообещала Агнес, что останусь с Ханной до возвращения Сэмюэля.

Ханна почти ничего не ела. По утрам я приносила ей чай с поджаренным хлебом, а она сидела на стуле у окна в белой ночной рубашке. На коленях у хозяйки всегда лежала книга, но я ни разу не видела, чтобы она читала. Ханна смотрела в окно. Наверно, глядит на океан и вспоминает о муже, который где-то там, в море, думала я. Но однажды я проследила за ее взглядом и увидела, что возле дома, где начинался лес, из земли торчат четыре металлических столбика, соединенные цепочкой. Квадратный огороженный участок. Кладбище. Позже я вышла и увидела два белоснежных детских надгробия с четкой надписью, высеченной совсем недавно:

В память о Полли, 6 июня 1851 года – 12 декабря 1851 года

Нашему Уильяму, 17 сентября 1852 года – 9 сентября 1853 года

Я опустилась на колени и помолилась за детей и Ханну. Бедная женщина, ей, должно быть, очень страшно. В Общине Субботнего озера нам рассказывали, что дети матушки Анны умерли, потому что она согрешила. До этого самого момента я никогда в том не сомневалась. Но Ханна не могла совершить ничего такого, что навлекло бы на нее такую страшную трагедию. Мне хотелось ее успокоить, сказать, что на все воля Божья, но я так и не набралась смелости заговорить на эту тему.

Через несколько недель среди ночи меня разбудил крик. Ханна звала меня. Я бросилась к ней и поняла, что врач уже не поспеет. Между ног показалась детская головка. Не верилось, что такая большая круглая голова может пролезть наружу, и тем не менее я увидела это своими глазами. Кровь насквозь пропитала простыни и капала на деревянный пол. Ханна застонала, а потом завыла. Я в жизни не слышала таких страшных звуков.

Ребенок не кричал. Ханна сказала, что чувствует: он не выживет. Я не знала, правда это или нет. Я никогда не видела новорожденных. Маленький Альфред прожил два дня. После смерти сына Ханна еще день и ночь его баюкала. Она рассказала о других детях, которые умерли. Годовалого Уильяма унесла скарлатина. Полугодовая Полли умерла по неизвестной причине. Врач сказал – от инфекции. Но она болела с самого рождения. Всего у Ханны было семь беременностей.

Пришла Элис и закричала, увидев на руках у Ханны мертвого ребенка. Она настояла, чтобы мы позвали врача. «Зачем ты разрешила ей взять его на руки?» – накинулась она на меня, но я не понимала, что плохого сделала. Это был ребенок Ханны; она имела право взять его на руки.

Когда пришел врач, меня отослали прочь, но я слышала, как они с Элис умоляли Ханну отдать ребенка. Вскоре врач ушел с коробкой, накрытой тряпицей. Я вспомнила женщину, с которой ехала на поезде из Портленда: та везла клетку с двумя попугайчиками и, когда они принимались слишком громко щебетать, накрывала клетку простыней.