— В тыл поедешь. — Он говорил ровно, будто про плановую таблицу. — Врач написал направление. Меньше месяца, говорит, и разговора нет, а дальше комиссия решит, когда тебя обратно к машине пускать. С воспалением лёгких на высоту нельзя, там кислороду мало, а у тебя доля не работает.

— Товарищ капитан, я…

— Нет. — Он посмотрел на меня своим просвечивающим взглядом и подождал, пока я замолчу. — Лист на тебя восьмого написан, ушёл следом. И второй, по званию, следом же. Решат — найдут по месту, не потеряешься..

Он повернулся уходить и у двери остановился.

— Барабаша отдам Кузьмину. Захарыч опять при мне, он уже знает.

Собирали меня в дорогу всем составом, и это тягостно и вообще не к месту.

Спиридоныч притащил в вещмешок хлеба и кусок сала, завёрнутый в бумагу от накладной, на которой ещё читалось «ЛаГГ-5». Клава принесла две пары сухих портянок, свежих, из хозяйского запаса — где выпросила, не сказала. Пахомыч сунул мне гребёнку, выточенную из плекса, с надписью по краю, и объяснил, что делал не мне, а вообще, но раз такое дело, бери.

Кондрат довёз меня до дороги на санях и всю дорогу молчал, а перед тем как повернуть обратно, снял варежку и подал руку.

— Машину твою я никому не отдам. — Он посмотрел мимо меня, на поле. — Скажу, движок перебираю.

Гуреев отдал мне на дорогу письмо.

Оно пришло шестнадцатого, когда я лежал в жару, и пролежало у него в жестяной коробке три дня. Не треугольник — конверт, и буквы на нём прямые и крупные, каждая отдельно. Обратный адрес — Чкалов, швейная.

Он выкликнул фамилию дважды, по привычке, хотя в хате никого, кроме меня, не было.

— Соколов. Соколов!

— Да тут я.

— Держи. И отпиши ей, а то она с ноября пишет, а ты один раз ответил.

Ехал я на попутной полуторке до станции, в кузове, на ящиках, вдвоём с раненым артиллеристом, который спал всю дорогу сидя.

Дорога шла берегом, наезженная, в колеях, и полуторку кидало так, что спина отзывалась на каждой яме. Слева тянулась степь, белая до самого горизонта, и по ней шли и шли на запад санные обозы, а навстречу им — пустые.

На юге стояла артиллерия. Она работала третьи сутки, ровно, без перерывов, и водитель, высунувшись из кабины на повороте, крикнул мне через борт, что вчера в ту сторону всю ночь шли танки — свои, много, и без огней.

На станции меня записали на эвакопункте и определили в санитарную летучку, уходившую на восток.

Теплушка с печкой посередине, нары в два яруса, тридцать с лишним человек и запах, который я узнал сразу, потому что уже лежал однажды среди всего этого. Место мне дали на верхних, у самого фонаря. Таких вагонов в составе было восемь, и куда нас довезут — до Волги или дальше за неё — толком не знал никто, включая сопровождающего фельдшера.

Тронулись мы в четвёртом часу, уже в сумерках.

Я лежал на спине, слушал, как под полом стучит, и вертел в пальцах расплющенную пулю. Она была холодная. За стенкой кто-то в третий раз спрашивал, будут ли кормить на узловой, и ему в третий раз отвечали, что будут.

Глава 26

Ехали мы сорок часов, и половину этого времени простояли.

Летучке полагался литер, и по бумаге нас должны были пропускать вперёд. Нас загоняли на запасные пути и держали, пропуская всё, что шло на запад. Печку топил боец с рукой на косынке, топил скупо и по своей системе, и всякий раз, как просили подкинуть, отвечал, что до узловой угля не хватит.

Тревогу дали в полдень, когда я стоял в очереди за кипятком.

По подвешенному рельсу забили не сразу, а когда враг уже прошёл над нами первый раз. Народ полез под вагоны и за насыпь, а я остался стоять с пустым котелком и глядел вверх.

Шёл он тысячах на шести, одиночный, и тянул за собой две ровные ниточки. Разведчик. С земли он был меньше ногтя, но всё равно было видно, что двухмоторный.

Пару подняли минут через семь.

Яки шли с набором, и набирали они, на мой взгляд, дурно: полого и в лоб, вываливаясь на солнце, так что тот их видел с самого начала. Я стоял в очереди и разговаривал с ними вполголоса, как разговаривают дома с телевизором.

— Правее забирай. Правее. Куда ты в лоб-то лезешь.

Ведущий полез в лоб. К шести тысячам у него ничего не осталось, он повис на винте, задрав нос, а разведчик спокойно отвалил вправо и ушёл.

— Прогнали? — Артиллерист вылез из-под вагона, отряхивая колено.

— Прогнали.

Разведчик снял узел и понёс снимок домой, и через сутки сюда придут по этому снимку. Говорить я этого не стал. Кипяток артиллерист принёс мне сам, нёс котелок над головой, половину расплескал на чужие спины, и ему это высказали. А из третьего вагона в тот день вынесли двоих и положили на снег у пакгауза, накрыв с головой.

Волгу мы прошли ночью, и я её не увидел. Проснулся уже за ней, и в раскрытую дверь тянулась степь, ровная и белая, со скирдами, которые никто не свёз с осени. Выгрузили нас двадцать первого, утром, на маленькой станции.

От станции до госпиталя меня везли на санях, вдвоём с обмороженным сапёром. Городок начинался сразу за путями: одноэтажный, деревянный, с водокачкой над крышами. Раньше он назывался Николаевск, потом переименовали, ещё в Гражданскую, и об этом мне сообщили дважды за полчаса — сперва санитар, потом санитарка в приёмном.

Госпиталь стоял в школе. Второй с августа, и опять школа: других подходящих домов в стране, видно, не нашлось.

Приняли по документам, отправили в санпропускник и раздели догола. Обмундирование ушло в прожарку, оттуда на склад, под бирку с фамилией. Взамен выдали застиранное до цвета золы бельё, халат без двух пуговиц и тапки из брезента на верёвочной подошве.

За пулю пришлось воевать.

Кладовщица требовала сдать всё металлическое и мелкое, и это было по правилам, а я стоял перед ней в халате и объяснял, что это память о товарище. Она подержала пулю на ладони, повернула раскатанным боком к свету и вернула. Гребёнку из плекса вернула тоже, а обломка фонаря, который лежал у меня в вещмешке с начала декабря, даже не заметила.

Палата помещалась в бывшем классе на втором этаже: двенадцать коек в два ряда, тёмный след