— говорит он спокойно, откидываясь на стуле, но в голосе сквозит нотка ревности, которую он пытается скрыть.

— А я что-то Ксении не вижу, — парирую я, скрестив руки, чувствуя, как обида жжёт горло. — Марк...

— Даша… Пойдем домой, — вдруг встает он и идет ко мне. А я не могу оторвать от него взгляд. Он садится на корточки, обхватывает горячей ладонью мою коленку. И это так естественно, словно мы дома и мы просто обсуждаем что будем есть на ужин.

— Все это зашло слишком далеко. Настолько далеко, что свернуть обратно я уже не смогу.

— Это все похоже больше на плохой сон. И я очень хочу проснуться. С тобой проснуться.

Мы смотрим друг другу в глаза. Бесконечно долго смотрим. И хочется, хочется верить, что это фарс, что сейчас мы все исправим. Пойдем домой и больше никогда не будем ссориться. Никогда…

— Ты уволил её? — зачем – то спрашиваю. Просто начало все именно с этого. С моей просьбы, которую он отказался выполнить.

Он роняет руку, опускает взгляд.

— Пока нельзя.

— Вот как? И почему? Она накопала на тебя компромат и грозится пойти в полицию? А нет, она наверное сняла на камеру ваш секс и грозится показать мне? Или быть может она уже беременна и ты не можешь оставить дитятко без средств к существованию.

— Хватит!

— Тогда почему нельзя? Ты мне скажи, а то я старая стала, не понимаю.

— Она работает на Северова. Это он ее подослал, понимаешь. Меня соблазнить, чтобы тебя отобрать.

Такое ощущение что он смеется надо мной. Ну это правда выглядит смешным. Я хохочу в голос. Сквозь слезы и боль, что ртутью разъедает то хорошее, что между нами было. Потому что если все это правда.

— Если все это правда, то дело снова не во мне, а в твоей долбанной гордости, потому что тебя развели, а ты повелся. Снова повелся, как пацан. И теперь ты очень хочешь отомстить, да? Северов хочет помещение, вот что ему от меня нужно, а тебе нужно утереть ему нос.

— Даша…

— Охренеть. Я права. Тебе сорок лет Марк, ты состоявшийся мужик, но продолжаешь что – то кому – то доказывать.

Он молчит, потому что знает, что я права. Знает, твою ж мать. Поэтому качает головой и задает вопрос, на который я теперь точно знаю ответ.

— Ты правда хочешь этого развода?

— Я правда хочу этого развода.

Горло сжимается от обиды, слёзы подкатывают к глазам, жгучие, как воспоминания о наших лучших днях. Я не даю им волю, резко встаю, стул скрипит, и выхожу из зала, не оглядываясь, чувствуя, как мир рушится внутри.

В коридоре меня сразу ловит Северов. Он ждёт у двери, куртка накинута на плечо, лицо всё ещё красное от злости, глаза полны фальшивой заботы.

— Даш, нельзя отдавать ему клуб. Как ты не понимаешь? Я думал, мы всё обсудили. Он сделал тебе больно и должен страдать — за каждую слезу, за каждую ночь, когда ты чувствовала себя одинокой.

— Я так не думаю. Это его клуб, его душа, — отвечаю я, голос дрожит от усталости.

— Но мы могли бы там центр "Дар" устроить. Там и места больше, и удобнее, — настаивает он, и в его тоне сквозит жадность.

— У "Дара" есть прекрасное помещение.

— Оно всегда может уйти кому-то другому.

— Почему?

— Даша... — Он хватает меня за руку, его пальцы впиваются в кожу, причиняя боль, которая эхом отдаётся в душе. — Мне нужно это помещение. Как ты не понимаешь? Ты должна его забрать.

— Кому должна, Тем? Я сегодня развожусь и больше никому ничего не должна. Этим клубом всегда Марк занимается. Я, конечно, обижена на него, но так подставлять не буду — не хочу становиться той, кто разрушает чужие мечты из мести.

— Дура, — выдыхает он, отпускает мою руку и уходит по коридору, удаляясь всё дальше, оставляя меня в одиночестве с горечью предательства.

Я стою и смотрю ему вслед, и вдруг всё встаёт на места, как осколки разбитого зеркала. Весь его интерес, вся эта "поддержка" — не во мне, а в помещении, которое он очень хочет. Сердце сжимается от осознания, что может быть Марк был прав насчет Ксении и всего остального: я была пешкой в чужой игре

Перерыв заканчивается, но я не спешу возвращаться, слёзы наворачиваются, а внутри растёт сомнение: разве это конец? Северов хочет клуб для себя, Марк утереть ему нос. А я? Что хочу я? Свободу или шанс на прощение?

Перерыв заканчивается, мы возвращаемся в зал. Судья садится, стучит молотком, звук режет тишину.

— Стороны, вы обсудили? Изменения в позициях?

Я смотрю на Марка. Он смотрит на меня — впервые за весь день. В глазах мелькает что-то старое, знакомое: любовь, сожаление, мольба о понимании? Сердце замирает.

— Нет изменений, — говорю я тихо, хотя внутри буря.

— Нет, — эхом отзывается он, голос полон скрытой боли, а может он просто искусно притворяется и сейчас вздохнул от облегчения.

Судья вздыхает, подписывает бумаги, ручка скользит, как финальный штрих в нашей истории.

— Брак расторгнут. Имущество разделено согласно заявленным позициям. Решение вступает в силу немедленно.

Молоток стучит в последний раз, эхом отдаваясь в душе. Всё заканчивается. Или начинается? Боль, свобода, неизвестность — всё смешалось в вихре.

Я выхожу из суда, чувствуя пустоту, которая разрастается внутри, как бездонная пропасть. У двери мы смотрим друг на друга долго, почти минуту, словно прощаясь, словно стали по-настоящему чужими людьми.

Я держусь до последнего. Держу осанку, даже улыбаюсь, спокойна лаже когда отъезжаю от суда. Но стоит немного проехать, как я торможу, включаю аварийку и смотрю перед собой. Меня начинает бить крупная дрожь, слезы катиться градом, а с губ срывается страшный рев от боли, которая выкручивает жгутом внутренности. Словно я только что лично оторвала от себя часть, что приросла за столько лет. Сама выкинула. Сама. А Марк… Марк даже не попытался остановить меня.

Глава 56.

Работа оказалась лучшим убежищем от бесконечного потока мыслей, которые, как назойливые мухи, кружили в голове: А не ошиблась ли я? Не слишком ли поспешила? Не рубанула ли сгоряча?

В офисе, среди шума клавиатур и запаха свежесваренного кофе, эти вопросы отступали, растворяясь в рутине отчетов и звонков