– богатые люди, занимающиеся земледелием и садоводством только для развлечения. При этом в этой идеальной картине все так гармонирует, точно какой-нибудь садовник-декоратор, вроде Пюклера Мюскау, нарочно устроил здесь холмы и засадил их большими деревьями, точно они распределили все оттенки зелени и насадили в одном месте кустарники бамбука, в другом – высокие темные криптомерии и оригинальной формы сосны нарочно для распределения цветов и для декорации, но никак не для каких-либо практических целей. Самые большие деревья растут на небольших холмах, возвышающихся там и сям на поверхности, богато орошенной реками и источниками; из их зеленой чащи кое-где виднеются небольшие храмы и пагоды, к которым ведут сплошные аллеи. Перед некоторыми храмами стоят по несколько десятков странно приподнятых ворот, окрашенных в светло-красную краску. Фоном этих прелестных ландшафтов служат лесистые цепи гор в три, четыре и пять рядов, словно театральные кулисы: позади них возвышаются кое-где конусы вулканов, поднимающиеся к голубому небу на высоту двух или трех тысяч метров.

Исполнитель на сямисэне

Таказаки, хорошенький, оживленный городок, очень гармонирует с окружающей его обстановкой и представлял собою при моем приближении центр богатой красками картины.

Был праздничный день, и поэтому на улицах по всем направлениями виднелись триумфальные арки из ветвей и цветов; гирлянды цветов тянулись от одного дома к другому; к этому еще присоединялись разноцветные фонари, а над крышами развевались целые леса японских флагов (белого и красного цвета). Каждая фура, каждая рикша, даже вагоны конки, пересекающей Таказаки, – все было увешано фонарями. На улицах кишмя кишели пестро одетые люди, точно бабочки в огромном цветнике. Как ни были они увлечены весельем и развлечением, все же присутствие европейца возбудило их внимание, и вскоре я был окружен любопытными девочками и мальчиками. Они удивленно, но доверчиво смотрели на меня, ощупывали мое платье и перчатки и громко рассмеялись, когда я попытался на японском языке разузнать у них некоторые подробности предстоявшей мне дальнейшей поездки по конке, которая идет от Таказаки в горы, на расстояние двадцати пяти километров, до Сибукавы и устроена так же, как наши европейские конки: такие же вагоны, кучера и кондукторы в таких же мундирах; но обращаются с лошадьми они гораздо лучше, чем их европейские коллеги; они стараются не переполнять вагонов публикой и каждые полчаса останавливаются, чтобы полить лошадям водой рот и живот.

Я не знаю, кто в ком во время нашего переезда по конке возбуждал большее удивление: я – в японцах или они – во мне. Лошадки так медленно двигались вперед, что мы имели достаточно досуга наблюдать друг за другом. Я полагаю, что мои наблюдения были интереснее. Был вечер, и жара была невыносимая, так что японцы и японки без всякого стеснения сидели, в буквальном смысле этого слова, в костюмах Адама и Евы. В некоторых дворах, мимо которых мы проезжали, вся семья купалась в узких деревянных чанах или же нагишом разгуливала по двору, чтобы обсохнуть на свежем воздухе. Чем позднее становилось, тем яснее я мог видеть все то, что делалось в домашнем обиходе всех домиков, мимо которых мы проезжали. После купающихся семей я видел, как другие семьи ужинали, кушая неизбежный рис при помощи палочек; некоторые расстилали на высоком полу своих квартир соломенные циновки и тонкие матрацы на ночь; наконец, попадались и спящие семьи: мужчины, женщины, дети – все вместе, совершенно голые, отделенные от внешнего мира только большой сеткой, прикрепленной к потолку.

К десяти часам вечера вагон конно-железной дороги, нанятый мною для себя и моих спутников-европейцев, прибыл в Сибукаву – небольшую и очень бедную деревушку. Среди жителей ее поднялось волнение. Они вскочили с своих постелей в более чем легких костюмах, чтобы узнать, в чем дело, так как хозяин чайного дома, находящегося против станции, очень хотел, чтобы мы у него переночевали. Он говорил, что дорога в Икао слишком плоха, чтобы ехать по ней в темноте, а между тем у него имеются прекрасные постели и хорошенькие молодые незан, которые услаждали бы наш сон. Но я настоял на том, чтобы ехать дальше; на улице светила луна, а маленькие незан нисколько не привлекали нас. После долгих переговоров мы сторговались за сравнительно высокую цену поехать дальше в рикшах.

Впереди каждой из них шли по четыре здоровых, мускулистых кули, и мы двинулись в гору по направлению к Икао. Несколько бумажных фонарей в руках кули скудно освещали эту действительно скверную, кочковатую дорогу. После двухчасовой езды наши кули, кряхтя и стеная, карабкались на последний откос по направлению к конечному пункту нашей поездки, признаками которого являлось пока множество тускло светящихся фонарей как раз среди дороги. Когда мы подъехали к ним, то я увидел, что их несли несколько десятков человек, почтительно повалившихся нам в ноги, как того требовал японский обычай; тут же были хозяин гостиницы, несколько кули, хорошенькие прислужницы, – словом, весь персонал гостиницы Мурумацу. Мы заказали себе комнаты, так как в прекрасном путеводителе Мюррея по Японии (удивительно, что тут нет еще Бедекера!) эта гостиница рекомендуется как вполне европейская.

Гостиница находилась совсем близко: это было первое европейское здание знаменитого купального курорта. В темноте можно было только рассмотреть, что оно было вышиной в два этажа и что внизу находились столовая и биллиардная. Но когда хорошенькие незан повели нас по лестнице в верхний этаж, то оказалось, что этот европейский отель, в сущности, совершенно японский дом, потому что вместо отдельных спален весь этаж представлял собою одну большую комнату, покрытую тонкими циновками, из которой посредством бумажных ширм можно было составить отдельные спальни. Две из этих ширм, затянутые тонкой, прозрачной бумагой, были сдвинуты, и я очутился в своей спальне. Все, что здесь было европейского, это кровать, умывальник и стул: больше внутри ширмы, т. е. в моей комнате, никакой мебели не было.

Хорошенькая незан усердно прислуживала мне и очень неохотно удалилась отсюда. После ее ухода я сдвинул ширмы и очутился один. С одной стороны, бумага отделяла меня, должно быть, от спящей женщины, насколько я мог судить по дыханию, а с другой, по-видимому, от спящего мужчины: его выдавал громкий храп. Хорошо испытанного против этого в Европе средства – швырянья сапог в стену – нельзя было здесь применить, потому что они могли прорвать бумагу и упасть храпящему на голову. Поэтому я прибег к более деликатному способу, т. е. начал свистеть, и это помогло. Но еще в продолжении целого часа я не мог успокоиться, потому что малейший шорох, производимый при раздеванье моими спутниками, доносился ко мне