из моего фокуса. Теперь даже кто-то двоюродный был бы мне роднее. Я думал о нем меньше, чем о тех дальних родственниках, детях кузенов родителей, с которыми я вообще не чувствовал ни малейшего родства. Я не знал, как у него дела в школе, с кем он дружит или в каких спортивных командах играет. Мне было все равно, как он живет свою жизнь и каким мечтам следует в нашем великом колесе жизни и историй. Для меня он исчез.

Мы храбро покивали, наши губы подрожали с нужной степенью сдерживания эмоций, и психологи-сарисины вновь втянулись в свои кластеры компонентного кода. Намного позже, в комнате, где мы спали еще лепечущими младенцами, а теперь вместе играли, Сарасвати меня спросила:

– Что с нами теперь будет?

– Не думаю, что мы вообще заметим разницу, – ответил я. – Я лишь рад, что они наконец перестанут заниматься этим мерзким, неловким сексом.

Ах! Эти четыре буковки. Секс секс секс – гора, нависшая над нашим детством. К нам тоже подкрался этот ребяческий восторг от наготы тела – вдвойне будоражащий в нашем целомудренном обществе – и стал для меня чем-то, что я не до конца понимал. О, я прекрасно знал все названия и места, ведь мы с Сарасвати не раз играли вдвоем в доктора: она задирала свою маечку и приспускала штанишки, а я слушал, осматривал и чуть прощупывал. Мы понимали, что занимаемся взрослыми вещами, которые следует прятать от взрослых глаз. Мама-джи пришла бы в ужас и наслала на нас целую эскадрилью программ-психологов, если бы выяснила, во что мы тут играем, но на тот момент я уже давно подкупил сарисинов. И если бы она посмотрела на монитор системы безопасности, то увидела бы, как мы смотрим мультики по телевизору; мой собственный маленький «Город и деревня», созданный компьютерной графикой специально для нее. Детские игры, связанные с сексом; все в них играют. Прыгая вверх-вниз в бассейне, прижимаясь к гидромассажным струям в нашем спа на крыше; смутно ощущая что-то в плеске искусственных волн по нашим интимным местам на фоне пыльного смога цвета охры, который душил Дели с тех пор, как муссон закончился, так и не начавшись. А когда мы играли в лошадку и Сарасвати восседала на мне словно рани-воительница Лакшми Баи, легко можно было догадаться, что ее бедра сжимали меня не только затем, чтобы не свалиться с моей спины, пока я гарцевал по напольным коврам. Я прекрасно знал, что к чему, но был поражен тем, что мое тело не реагировало так, как положено телу двенадцатилетнего мальчишки. Моему вожделению было двенадцать, а телу всего шесть. Даже чистота и невинность мисс Мукудан потускнели в моих глазах, ведь я стал замечать, как колышутся ее груди, когда она склоняется надо мной; и форму ее задницы, чинно обернутой в сари, – когда мисс Мукудан отворачивалась к школьной доске из умного шелка, ей было не укрыться от похотливого любопытства мальчишки-брамина.

– Итак, – сказал однажды господин Хан на заднем сиденье нашего «лексуса». – Касательно онанизма…

Осознание было ужасающим. Отбойный молоток полового созревания ударит по мне лишь в двадцать четыре. Я, словно ангелы, был полон ярости и полового бессилия.

И вот прошло пять стремительных лет, и мы мчимся уже на немецкой машине. Я за рулем. Ее специально модифицировали, чтобы я мог дотянуться до педалей. Стандартно пользуюсь механической коробкой передач. Если в приступе агрессивного вождения я подрежу вас на кольцевой Сири, вы озадачитесь: за рулем этого «мерседеса» ребенок! Не согласен. Официально я совершеннолетний. И сдал на права без каких-либо взяток и угроз; по крайней мере, я о них не в курсе. В моем возрасте я легально имею право водить машину, жениться и курить. И я курю. Мы все курим – я и мои одноклассники-браминчики. Мы смолим сигареты блоками, они все равно не могут нам навредить, но тем не менее носим маски от смога. Муссон не пришел четвертый раз за семь лет; огромные участки северной Индии превращаются в пыль, и ее метет через пропитанные углеводородом улицы прямо к нам в легкие. В Кунда Кхадар строят плотину на Ганге, прямо на границе с нашим восточным соседом, Бхаратом. Обещают, что плотина утолит нашу жажду на целое поколение, но гималайские ледники растаяли, превратившись в гравий, а Ганга Мата изголодалась и обессилела. В центре кольцевой развязки на Парламент-стрит, обвешавшись тришулами и нарисованными маркером плакатами, последователи Шивы протестуют, считая плотину осквернением священной реки. Мы едем мимо них, сигналим и машем, едем по Сансад Марг, объезжая Виджей Чоук. Комиксы, где нас изображали как новых супергероев Авадха, тихонько перестали выпускать уже много лет назад. Теперь прочитать о нас в печати можно скорее под заголовками «МЕЛКАЯ ШПАНА ТЕРРОРИЗИРУЕТ ТИЛАК НАГАР» или «БАДМАШИ БРАМИНЧИКИ».

Нас четверо: Пуржа, Шейман, Ашшурбанапал и я. Все мы из одного колледжа – все еще того самого колледжа для браминов! – но за его стенами мы выдумали себе собственные, новые имена, такие же странные и инопланетные, как наши ДНК. Выглядеть мы тоже стараемся странно и инопланетно; наш стиль собирался как мозаика, из всего, что казалось далеким и экстравагантным: прически японских панков, китайские банты и ленты, французская спортивная уличная мода, этнический раскрас лица, который мы полностью придумали сами. На всей планете не было более пугающих на вид восьмилеток. Сарасвати же к этому моменту стала живой, элегантной пятнадцатилетней девушкой. Мы с ней отдалились окончательно; она вертелась в собственных социальных кругах, у нее были собственные друзья и терзания сердечные, которые были ей чрезвычайно важны. Шив, насколько я слышал, учился на первом курсе государственного университета Дели. Выиграл грант на обучение. Был лучшим учеником в своей школе. Пошел по стопам отца, в информатику. А я – катался туда-сюда по бульварам Дели, закованный в тюрьму своего детского тела.

Мы несемся мимо распахнутых объятий Раштрапати-Бхавана. Красный камень его стен выглядит зыбким сквозь янтарную завесу из песка.

– Твой будущий дом, гляди, Виш, – кричит Пуржа сквозь свою маску.

Всем хорошо известно, что Мама-джи строит на меня планы. С чего бы ей этого не делать? Весь остальной я сделан по выкройке. Хорошее юридическое образование, своя успешная практика, тепленькое местечко в парламенте и размеренное, распланированное движение вверх по карьерной лестнице, до самой верхушки в той из партий, которая могла предложить больше всего амбиций. Я был создан, чтобы править. Давлю педаль в пол, и мой «мерс» летит вперед. Другие машины расступаются, будто мой божественный покровитель пахтает Молочный океан[192]. Сарисины-автопилоты делают