с нашими «выпускниками 2031-го». В возрасте четырех лет наши модифицированные мозги заставляли нас исследовать самые разные и необычные темы, разные взгляды на мир; мы ударялись в квазиаутичные гиперфиксации, жуткие гениальные озарения или же банальную невразумительность. К каждому из нас был приставлен личный учитель, который оставался с нами день и ночь. Моего звали мистер Хан, и он жил в моем ухе. Новая технология, прибывшая, чтобы спасти всех нас. Последний писк среди коммов – которые мне всегда казались самыми прихотливыми и тривиальными из технологий. Мы больше не были скованы ограничениями экранов в наших ладонях или устройств, которые деликатно выводят информацию прямо на сетчатку, словно базарный факир, пишущий имя туриста на зернышке риса. Простой пластиковый крючок за ухом, и вуаля – киберпространство транслируется прямиком тебе в сознание. Прямое электромагнитное воздействие на визуальные, слуховые и обонятельные центры мозга мгновенно населяло разум мириадами призрачных сообщений и потоков данных, клипами из «Города и деревни», видеосообщениями, целыми мирами для второй жизни, аватарами и, неизбежно, спамом и рекламными письмами. А в моем случае еще и кастомизированным сарисином-наставником, мистером Ханом.

О, как я его ненавидел! Он был полной противоположностью мисс Мукудан: вспыльчивый, надменный, угрюмый и настырный. Маленький язвительный мусульманин, тощий, как провод, с беленькими усиками и в белой шапочке Неру. Бывало, я, доведенный до белого каления, срывал с себя хёк, и, когда после увещеваний мисс Мукудан все же надевал его обратно – ради нее мы были согласны на все, – Хан продолжал свою тираду ровно с того же слога, на котором я его прервал.

– Смотри и слушай, ты, пузатый избалованный богатенький сопляк, еще не достойный называть себя настоящим брамином, – говорил он. – Вот тебе глаза, вот – уши, пользуйся ими и учись. Вот мир, а вот ты в нем, ты его часть, и другого нет. Если я смогу вдолбить тебе хотя бы это, считай, я научил тебя всему, что нужно знать в этой жизни.

Он был строгим моралистом, безупречно соблюдающим все догмы ислама. Тогда я смотрел на мисс Мукудан иначе, гадал, что за оценку она провела, что решила назначить его мне в личные преподаватели. Был ли он специально запрограммирован под Вишну? Как вообще его создали? Он сразу возник полностью сформированным? Или у него была своя история, и тогда что он думал о своем прошлом? Знал ли он, что все ложь, но все равно дорожил воспоминаниями; или же жил в самообмане, как сарисины-актеры «Города и деревни», которые искренне верили, что правда проживают жизнь, отдельную от своих ролей? Если он казался мыслящим, был ли он таким на самом деле? Что, если мышление – единственное, что невозможно сымитировать? Подобные мысли были чрезвычайно занимательны для необычного восьмилетки, который вдруг начал осознавать, что в его тесном мирке есть также другие обитатели. Какова была природа сарисинов, этих почти незримых, но вездесущих обитателей Дели? Я становился настоящим юным философом.

– Что такое для вас справедливость? – спросил я его как-то, когда мы на своем «лексусе» ехали домой по Дели, который жара сплавляла в липкий сгусток черного гудрона.

Был день Ашура. Господин Хан рассказал мне об ужасной битве при Кербеле и войне между сыновьями Пророка (мир ему). Я смотрел, как мужчины с ритуальными песнопениями и рыданиями несли роскошные катафалки, до крови хлестали себе спины, колотили себя по груди и по лбу. Мир, как я начал понимать, был куда более странным, чем я.

– Не важно, что́ есть справедливость для меня, дерзкий мальчишка. Это ты здесь равен богу, так что это тебе надо думать, что такое хорошо, а что такое плохо, – заявил господин Хан. В моем видении он сидел возле меня на заднем сиденье «лексуса», чопорно сложив руки на коленях.

– Я спрашиваю серьезно. – Наш водитель сигналил, двигаясь в мрачной процессии автомобилей. – Какие у вас могут быть понятия о том, что такое хорошо и плохо, если любое ваше действие можно отменить, а любое отмененное, передумав, произвести заново? Вы – цепочки цифр, к чему вам мораль? – Лишь сейчас я подступал к пониманию того, что из себя представляет существование сарисинов, а началось все это с загадки ТиккаТикки, Бадшанти, Пули и Нин, живших вместе, деливших общий код внутри моей пластиковой бабочки. Цифры общие – личности отдельные. – Это совсем не то же самое, как если бы вы могли кому-то навредить.

– Значит, верный поступок – это стараться не причинять никому боль, так?

– Как минимум это верный первый шаг.

– Эти мужчины причиняют боль самим себе, чтобы выразить печаль от неверного поступка; пусть даже это поступок их духовных предков. Они верят, что, поступая так, они сделают себя более нравственными. Вспомни индуистских садху, которые терпят самые чудовищные лишения, чтобы достичь духовной чистоты.

– Духовная чистота не равна высокой морали, – сказал я, подхватив фразу, к которой господин Хан меня любезно подвел. – И в этом случае они сами подвергают себя подобному. Совсем иное дело, если они решат причинить такие страдания другим.

– Даже если в итоге эти «другие» станут лучше?

– Люди должны сами принимать подобные решения.

Мы проехали мимо задрапированной зеленой тканью имитации гроба Пророка.

– Тогда какова природа наших с тобой отношений? И твоих отношений с отцом и матерью?

Моя Мама-джи, мой Дада-джи! Два года спустя после этого разговора, практически день в день, как показывает моя безупречная память, когда я был девятилеткой в теле четырехлетнего, а Сарасвати по-кошачьи тощей, непоседливой семилеткой, мои мама и папа очень аккуратно, очень мирно развелись. Они сообщили эту новость вместе, сидя на разных концах длинного дивана в комнате отдыха, на фоне смога Дели, колыхавшегося в свете дневного солнца, словно накидка шафранового цвета. По комнате дрейфовал целый арсенал сарисинов, квалифицированных в психологической помощи, на случай слез, или истерик, или еще чего, с чем родители не справились бы сами. Я помню, как ощущал намек на присутствие господина Хана на самой периферии своих чувств. Для мусульман развод был простым. Три слова, и все кончено.

– Но мы хотим вам кое-что сказать, дорогие, – сказала мама. – Дело в нас с папой. Между нами все не так уж хорошо уже довольно долгое время, и, что ж, мы решили, что для всех будет лучше, если мы разведемся.

– Но это не значит, что я перестану быть вашим папой, – быстро добавил пухляш Тушар. – Ничего не поменяется, вы почти не заметите. Вы продолжите жить здесь, а Шив со мной.

Шив. Я его не забыл – был не способен забыть, – но он ускользнул