Про слова под ракитой — ни строчки. Не переспросила.

Я перечитал это место трижды, будто между строк могло проступить ещё что-нибудь. Не проступило. Я знал одно: она не отвернулась. Остальное письмо не обещало.

Я сложил треугольник обратно по сгибам и убрал в карман гимнастёрки, к орденской бумажке.

— Это кто ж придумал — парами-то? — спросил Клюев.

Он спросил просто так, между делом, не ожидая никакого ответа, — как спрашивают, кто придумал, чтоб зима была холодная.

Лунин посмотрел на меня через печку. Одну секунду, не дольше. И ничего не сказал.

— В уставе, наверно, — Клюев потянулся к чайнику. — Ты, Гуськов, главное держись и гляди на ведущего. Я вон весь вылет на него и гляжу, глаз не спускаю.

— Не на меня, — сказал я. — За мной. В хвост мне и выше. На меня будешь глядеть — тебя снимут со второго захода, и меня следом.

Клюев обернулся. Брови поднялись; он даже перестал тянуться к чайнику. Слышал это впервые. Новая подробность легла рядом с остальными так же легко, как поправка насчёт того, где лежат портянки.

Он летал так с ноября. Полтора месяца. Никто ему не сказал.

Я поправил его потому, что сидел рядом и услышал. Не окажись меня рядом, в полку остался бы не один Клюев со своей половиной устава: слова правильные, а зачем — не спросил, потому что это же устав, а устав не выясняют.

Единственный в землянке с часами, Лунин вынул их, поглядел и убрал обратно во внутренний карман, застегнув пуговицу.

— Двенадцать. — Лунин убрал часы.

— С Новым годом, — отозвался из своего угла Ерохин.

И всё. Никто не встал, никто ничего не поднял: поднимать нечего, а вставать посреди землянки с пустыми руками ради слов глупо. Клюев поворочался и полез на нары. Гуськов дожевал сухарь. Печка гудела. Наверху, над полутора метрами мёрзлой земли, начинался сорок второй год. Пока точная копия сорок первого: снег и низкое молоко до самой земли.

* * *

Гришин пришёл в девятом часу и позвал меня наружу.

Мы отошли от землянки шагов на двадцать, к пустому капониру. Вокруг нетронутый снег лежал ровно, по колено. Валило крупно, без ветра; снег ложился на плечи и на шапку, не таял. Гришин долго, неудобно расстегнул планшет варежками, достал сложенную вчетверо бумагу и подал её мне. По тому, как подавал, я понял всё раньше, чем развернул: на отлёте, двумя пальцами, как держат чужое.

— Читай.

Под фонарём у входа светлее. Я развернул, стал под фонарь и прочёл. Гришин остался в темноте, шагах в трёх, ждал, не торопя; снег на нём копился.

Я прочёл дважды и опустил бумагу.

— Ага, — Гришин вышел в свет. — Вот так.

— Когда?

— По прибытии смены. Смена придёт числа третьего-четвёртого. Значит, четвёртого и поедешь.

Он стоял, засунув руки в карманы полушубка, и смотрел за капониры, в снег.

— Товарищ капитан, — сказал я. — Полная тетрадь у меня. Но копии подписанных листов уже отправили: лист о порядке пары, разборы и зимние карточки. Двадцать пятого я узнал.

— Знаю.

— Кто распорядился?

Гришин помолчал.

— Не я, — сказал он.

Я ждал.

— Четыре представления заполнял Кузьмин, — он говорил ровно, тем же голосом, каким читает разнарядку. — Я под ними подписывался и ходил спрашивать, отчего возвращаются. Три раза сходил. Мне не сказали ни одного раза. А потом пришло вот это, — он показал подбородком на бумагу у меня в руках, — и я спросил, кто затребовал тетрадь. Сказали: листы прошли по команде. Кто затребовал — не моё дело.

Он потёр варежкой лицо, снимая налипший снег.

— Я командир, — он показал варежкой на капониры, на землянки, на всё это занесённое поле. — Я тут царь и бог: кого хочу — того в звено, кого хочу — под трибунал. А про своего лётчика, которого у меня забирают, я узнаю последним и спросить не могу. Вот тебе и весь я.

Мы постояли.

— Там за тебя никто не заступится. Тут я заступался. Меня, знаешь, за тебя два раза спрашивали, и я оба раза говорил, что вопросов к тебе у меня нет. Толку немного, но хватало. А там останешься один, среди бумаг и полковников, и никто из них тебя в воздухе не видел.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — сказал он беззлобно. — Тут я видел твои вылеты. И тех, кого ты вывел, и тех, кого не смог вывести. Видел, где ты ошибся и что сделал после. А там будут судить по тому, что у тебя в тетради написано, и по тому, откуда оно у тебя в тетради взялось. Это разные суды, Соколов. Совсем разные.

Снег ложился ему на плечи, и он не стряхивал. Где-то за капонирами тягач тянул со стоянки машину, и звук шёл глухой, ватный, будто из-под подушки.

— Звено кому? — спросил я.

— Пока мне. Ерохин поведёт твою пару. Клюева с Гуськовым разведу, пока сам не увижу их в воздухе.

— Они уже моё звено.

— До четвёртого. Потому и успей. Если завтра отпустит, поднимешь всех троих по очереди. Посадка, сбор пары, потеря ведущего. Нового не выдумывай — проверь то, что им уже сказали. К вечеру дашь мне по каждому три строки. Не характеристику. Что умеет и где ошибается.

И, помолчав, добавил, уже другим голосом, будничным, деловым, каким объявлял по полку приказ о моём назначении:

— Иди спать. Три дня у тебя ещё есть.

* * *

Ерохин догнал меня на полдороге.

— Товарищ младший лейтенант. Правда, что вы уезжаете?

Полк узнаёт всё раньше, чем это напишут на бумаге; спрашивать, откуда он знает, не имело смысла.

— Правда. Четвёртого.

— А пара?

— Твоя. Звено Гришин пока оставит за собой.

Он постоял, переваривая. Снег падал ему на плечи и на шапку, и он не стряхивал, потому что думал.

— Товарищ младший лейтенант, — выговорил он наконец, — а как вы решаете?

— Что решаю?

— Ну вот… когда лезть, а когда уходить. Вы иногда отворачиваете раньше, чем я понимаю, что уже надо выбирать. Мне и лезть страшно, и уйти страшно, и по чему выбирать — не понимаю.

Он спрашивал всерьёз и ждал правила, которое можно повторить перед взлётом. Всё остальное