На третьей смене зенитный осколок пробил радиатор у Яка из другой пары. Лётчик не полез на второй заход, которого никто ему не приказывал. Дотянул до площадки, выключил мотор на пробеге и вылез сам. Машину утащили в ремонт, фамилия не попала в список потерь.

К последнему вылету огонь в Крюкове стихал. Западнее ещё били батареи. По дороге уже шли наши подводы, а у поворота сидели на снегу пленные под охраной двух автоматчиков. Я видел их один круг, потом снег и дым закрыли место.

После посадки Гришин прочёл донесение:

— Крюково взято.

В лётной землянке никто не ответил. На столе лежали мокрые перчатки, у печки сушились унты лётчика с пробитого Яка. Ерохин снял с планшета карту и нашёл Крюково по складке. Синим карандашом он не стал обводить посёлок — только поставил у западной дороги короткую черту, за которой утром ничего не знал.

— Завтра сюда? — спросил он.

— Если прикажут.

Он закрыл карту. Утреннее «прикрыть наступающих» уже не требовало повторения; требовались новый район, высота и время смены.

Он провёл карандашом по карте и перенёс границу задачи за посёлок. Карандаш сдвинулся на ширину пальца. Завтрашний район начинался там, куда утром мы не залетали.

В журнале за день осталось восемнадцать самолёто-вылетов, один пробитый радиатор и ни одной заявки на победу.

* * *

Девятого декабря хауптман Курт Ланге получил приказ в половине пятого утра, на площадке под Клином.

Перебазироваться к западу. Лётный состав — после рассвета. Наземная колонна — немедленно.

Срок. Площадка. Маршрут.

Ни причины, ни оценки обстановки в бумаге не было.

Ланге передал приказ технику, назначил старшего колонны и велел брать только то, что уйдёт своим ходом. Топливо — в первую очередь. Боекомплект — следом. Машину с разбитой стойкой оставить ремонтной команде: за полтора часа её не поднять.

Он уже перебазировал группу на восток и на запад. Направление не меняло порядка работы.

Пока люди снимали маскировочные сети, Ланге раскрыл блокнот.

Страница с шестью русскими машинами была испачкана пальцем у края. Три пары. Лесной сбор. Передача управления.

Под записью о второй паре стояла дата четвёртого декабря.

Ланге дописал результат: второй ведущий уничтожен. Группа не распалась. Третий принял.

Он перечеркнул прежний круг вокруг второй пары. Рядом нарисовал два сходящихся штриха — сигнал, после которого оставшиеся русские собрались за новым ведущим.

Карандаш задержался над рисунком.

Бить следующего человека значило получить ещё одного.

Ланге обвёл сигнал.

Техник доложил, что первая машина готова к перелёту. Ланге закрыл блокнот и вышел на стоянку.

* * *

К двенадцатому мороз отпустил. Снег у капониров потемнел от масла, сапоги проваливались в размокший верхний слой.

Мы с Луниным считали пробоины на машине, вернувшейся с утреннего прикрытия, когда к штабу подошла знакомая полуторка. Из кабины вылез Веселов. Папку он держал под полой, защищая от мокрого снега.

— Опять этот, — сказал Лунин.

Веселов прошёл в штабную землянку. Ни стоянки, ни машины, ни нас будто не заметил.

Я решил, что он приехал к Гришину. За неделю в полковых ведомостях появились цифры, которых летом не было: пятьдесят семь вылетов за первые четыре дня, четыре минуты на подъём дежурной пары, восемь готовых машин из девяти к восьмому числу. Каждая цифра имела подпись и обратную сторону — ночные смены, снятые с вылета люди, пробитый радиатор, машину Дёмина без допуска.

Такие бумаги уходили выше без меня.

Лунин отвернулся к мотору и проверил уже проверенную тягу. Ветошь в его руках оставалась чистой.

Через полчаса прибежал писарь.

— Товарищ младший лейтенант. К командиру. С вами поговорить хотят.

— Кто?

Писарь перевёл дыхание и посмотрел на дверь штаба.

Я пошёл. По дороге успел перебрать Ельню, июльские разборы, осенний журнал и слова, сказанные Лунину. Получился не ответ, а список мест, где бумага могла отделиться от моих рук и уйти дальше.

Гришин стоял у входа без фуражки. В пальцах догорала папироса.

— Он не у меня, — сказал Гришин. — В соседней землянке.

Когда я прошёл мимо, он добавил:

— Соколов. Отвечай на вопрос. Не на то, что сам себе придумал.

Веселов ждал в пустой землянке, где обычно держали ящики. Там не топили. На столе горела коптилка, поодаль стоял один табурет.

Дверь за мной Веселов прикрыл сам и накинул вертушку.

Папка лежала на столе. Летняя была тоньше.

Веселов не предложил снять полушубок. Сам остался в шинели, сел ближе к коптилке и положил ладонь на завязки папки. На пальцах не было ни масла, ни графита. Всё, что мы неделю делали на морозе руками, дошло сюда чистыми листами.

— Садитесь, товарищ Соколов, — сказал он. — Я к вам лично. К эскадрилье у меня вопросов нет.

Глава 27

«Веселов спрашивает снова»

Я сел.

Табурет качнулся на земляном полу. Под правой ножкой лежала щепка, под левой ничего, и спине всё время приходилось выбирать, куда падать. Руки я оставил на коленях.

Веселов развязал папку. Сверху лежала копия той самой ведомости, которую четыре дня вели у Гришина: пятое декабря — пять готовых машин, шестое — шесть, седьмое — семь, восьмое — восемь. Девятая оставалась в ремонте. Ниже — пятьдесят семь самолёто-вылетов, один повреждённый Як, потерь лётчиков нет.

В копии сохранилась зачёркнутая строка. Двадцать минут, написанные моей рукой, и рядом исправление: пять. Под ним — подпись Гришина.

Веселов придвинул лист ко мне.

— Ваш почерк?

— Мой, — ответил я.

— Ошиблись?

— Перенёс время не из той строки журнала. Капитан поднял первичную запись. Получилось пять минут.

— Почему не переписали лист набело?

— Тогда исчезло бы, откуда взялась ошибка.

Он положил рядом второй лист. На нём Гришин крупно вывел: «Четверо суток. Только данные эскадрильи».

— Это тоже вы предложили?

— Нет. Капитан написал.

— А вы согласились.

— Потому что так и есть.

— Что именно есть?

— Четыре дня. Одна эскадрилья. Пятьдесят семь вылетов. Всё остальное надо проверять дальше.

Веселов поднял на меня глаза.

— Значит, цифры ничего не доказывают?

— Пока доказывают только то, что написано в строках.

За стеной коротко взял мотор. Звук поднялся, захлебнулся и оборвался. Кто-то не стал удерживать неудачный запуск и теперь, наверное, искал причину. В землянке снова стало слышно, как коптилка тянет фитиль.

Веселов не записал мой ответ. Перевернул ведомость, прочёл оборот, хотя там ничего не было, и вернул