— Лебедев был привлечен к делу о пропаже венца Барбароссы, — сухо пояснил Горбылев. — Планировалось, что именно Петр Иванович возьмет на себя переговоры с немцами в том случае, если до назначенного срока реликвия не будет найдена.

Автомобиль чекистов остановился на бульваре. Все ехавшие в нем высыпали наружу и кинулись к подъезду изящного трехэтажного особняка, где по распоряжению Троцкого создателю теории геополитического коммунизма была выделена служебная квартира.

У самого порога Дмитрий Николаевич на секунду замешкался и тревожно оглянулся. Горбылев проследил его взгляд и спросил:

— Что-то заметили?

— Да нет, просто адрес знакомый, — ответил Руднев. — В этом доме проживал граф Бестужев-Рязанский, в свое время курировавший строительство Дальневосточной железной дороги. По мнению Анатолия Витальевича Терентьева, неудачное покушение на графа, произошедшее на пороге этого особняка, — дело рук убийцы-невидимки. Это был один из считаных случаев его провалов. Граф остался цел и невредим, но, к несчастью, погибла малолетняя дочь Бестужева-Рязанского.

— Ох, не к добру вы этого душегуба помянули, Дмитрий Николаевич! — буркнул Трепалов и первым ринулся вверх по парадной лестнице.

Руднев, Горбылев и трясущийся от волнения Маслаков поспешили за ним.

Упоминание Дмитрием Николаевичем наемного убийцы и впрямь оказалось пророческим. Идеолог всемирного коммунистического единства с простреленной головой лежал посреди своего аскетичного, доверху забитого книгами кабинета, со стен которого на бренное тело скорбно смотрели портреты Маркса, Дантона[96] и Платона[97]. В комнате стоял тяжелый гнилостный запах, свидетельствовавший о том, что тело пролежало тут точно не менее суток.

Поспешивший выйти из кабинета Руднев увидел через дверной проем, как Горбылев, лицо которого сделалось бледным и страшным, схватил за грудки помертвелого Маслакова и, выплевывая злые матерные ругательства, несколько раз так приложил командира спецохраны о стену, что тот, жалобно охнув, сполз на пол. Александр Федорович потянулся к кобуре, но Трепалов перехватил его руку и заломил за спину, а после грубо вытолкал начальника особо секретного отдела в прихожую к Рудневу.

— Охолоните-ка, товарищ Горбылев! — рявкнул бывший гальванер. — Степень виновности и меру ответственности Маслакова суд решать будет! Негоже нам — большевикам — своих товарищей, пусть даже и проштрафившихся, так вот, как собак уличных, стрелять!

Несколько секунд Александр Федорович смотрел на Трепалова бешеным ненавидящим взглядом, а потом разом обмяк.

— Пусти, матрос, руку сломаешь, — едва слышно хрипло прошептал он.

Александр Максимович разжал пальцы.

Горбылев некоторое время, потупившись, потирал плечо и молчал, потом поднял глаза и объяснил:

— Петр Иванович мне все равно что отцом был, жизни научил, в революцию вывел. Я ту сволочь, что его убила, вот этими руками придушу, — Александр Федорович показал сыщикам сильные, но слегка дрожащие ладони. — А Маслаков… Что уж тут?.. Герцог и впрямь охрану на дух не терпел… Спасибо, товарищ Трепалов, что не дали мне в угаре самосуд учинить…

Спустя полчаса в квартире идеолога геополитического коммунизма хозяйничала оперативная группа УГРО, а еще через полчаса тело убитого революционера в сопровождении команды из четырех красноармейцев было отправлено в судебный морг, и Дмитрий Николаевич смог присоединиться к осмотру места преступления.

В тот момент, когда Руднев вошел в кабинет, пролетарские сыщики с похвальной методичностью перетряхивали одну за одной все книги обширной библиотеки, перерывали шкафы и простукивали каждую пядь пола и стен по всей квартире.

— Бумаги ищем, — пояснил Трепалов. — Товарищ Горбылев сказал, что у Герцога должно было быть много записей и переписка обширная, но на столе нашлось лишь несколько несущественных документов.

— Так может, бумаги вынес убийца, как в Зубалове? — высказал предположение Руднев.

— Не думаю, — ответил Александр Максимович. — Стол, сами видите, так книгами завален, что большое количество бумаг не приткнуть, ящиков в столе нет. Ни полок пустых, ни шкафов, ничего такого мы не обнаружили. Не на полу же он бумаги сваливал, да и пыльно тут по углам, если бы что-то забрали, след бы остался. Думаю, имелся у Герцога тайник.

Дмитрий Николаевич согласился, что в таком случае версия с тайником вполне состоятельна.

— Что медэксперт сказал? — задал он следующий вопрос.

— Убит двое-трое суток назад. Стреляли с близкого расстояния, но не в упор, — Трепалов порылся в памяти и добавил со знанием дела: — Штанцмарки нет, но следы ожога имеются. Звука выстрела ни соседи, ни дворник не слышали и посторонних не видели. Скорее всего, снова невидимка, так его растак!

Старорежимный сыщик был бы и рад утешить своего пролетарского коллегу, да нечем было, поэтому Руднев только коротко кивнул и принялся осматривать кабинет.

Через пару минут он подозвал Трепалова и указал на простенок между двух небольших одностворчатых окон.

— Что это? — спросил он.

На пожелтевших обоях с затертыми золотыми лилиями кто-то написал химическим карандашом вразнобой около дюжины цифровых комбинаций. Некоторые из них, очевидно, были телефонными номерами, другие напоминали даты и время, были и такие, формат которых не угадывался.

— Это убитый записывал, — ответил Трепалов и переадресовал вопрос начальнику особо секретного отдела ВЧК, мрачно и молчаливо сидевшему в углу. — Товарищ Горбылев, объясните еще раз сами.

— Герцог не мог запоминать цифры, — вяло отозвался Александр Федорович. — Последствие контузии… Не помню, как это называется…

— Дискалькулия[98], — подсказал Дмитрий Николаевич рассеянно. — Я читал о таком, но столкнулся, должен признаться, впервые.

Руднев внимательно разглядывал надписи и пытался ухватить какую-то тревожно царапающую его мысль, но та скользила по самому краю сознания и никак не могла оформиться в конкретное и четкое понимание. Досадуя на себя за несообразительность, Дмитрий Николаевич достал блокнот и принялся переписывать в него цифры со стены.

Горбылев меж тем продолжал рассказывать про редкий недуг Герцога.

— Петра Ивановича ударило взрывной волной, когда он с товарищами в девятьсот седьмом году пытался взорвать карету начальника тюремного управления. Неудачно у них тогда все вышло, тюремного генерала в карете не оказалось, а из террористов только Герцог и уцелел, но и тот головой повредился…

Руднев встрепенулся и перебил:

— На кого, говорите, они покушались?

— На действительного статского советника Максимовича, — ответил Александр Федорович и добавил с эсеровским задором: — Этого сатрапа судьба трижды от бомбы спасала, но, как в народе говорят, сколько ни куковать, а к зиме отлетать…

— Подождите! — снова оборвал чекиста Дмитрий Николаевич. — Это тот Максимович, которого застрелили в церкви на пасхальной службе?

— Он, — подтвердил Горбылев. — Вы что, думаете, что между теми событиями и теперешним убийством Герцога есть связь? Так уж больше десяти лет прошло! Да и кто бы теперь, после победы нашей революции, взялся бы за тюремного генерала мстить?

— Про месть я не думаю, — возразил Руднев, — но связь между этими убийствами все-таки существует. Максимовича и Герцога, скорее всего, убил один и