падаю на колени прямо в лужу крови. Пытаюсь подняться, упираюсь ладонями в пол — и теперь они тоже алые. Я открываю рот, пытаясь закричать, но в легких словно застывает бетон.

Я поворачиваю голову, чтобы сказать спасенной, что нужно вызвать помощь, но... в комнате никого нет. Ни девушки, ни её матери. Пустой номер, распахнутое окно и я. В луже крови с трупом.

Они просто исчезли, оставив меня одну расплачиваться за их спасение.

В коридоре раздаются тяжелые шаги. Полиция? Случайный прохожий? Кто мне поверит? Кто защитит? Они запрут меня.

Запрут так, как запирал Рустам — без книг, без фильмов, без права на звонок.

Я вскакиваю, едва не упав снова, и на негнущихся ногах дохожу до двери.

Щелкаю щеколдой. Руки трясутся так, что телефон дважды едва не выскальзывает из окровавленных пальцев.

Список контактов. Имя, которое я мечтала забыть. Рустам. Я набираю номер на удачу. Он мог заблокировать меня. Мог сменить симку. Мог просто не взять трубку. Гудок. Второй. Третий...

— Что, уже передумала и хочешь о чем-то попросить? — его голос бьет в ухо, холодный, спокойный, невыносимо родной.

Выдыхаю с таким облегчением, что подкашиваются колени.

— Хочу попросить. Спаси меня... Я не хочу в тюрьму, Рустам. Только не в тюрьму.

Он молчит. В этой паузе я слышу, как бешено стучит сердце, отсчитывая секунды до моего краха.

— На месте будь. Сейчас заберу тебя.

— Ты же не знаешь, где я... — лепечу я, оглядывая кровавые разводы на своих руках. Они становятся липкими и так яростно пахнут, что вызывают тошноту.

— Знаю.

Связь обрывается. Я остаюсь стоять в тишине хостела, сжимая в руках телефон, глядя на человека, которого только что лишила жизни.

Глава 73

Я не могу пошевелиться. Кажется, что меня здесь просто нет — только пустая оболочка, застывшая в липком кошмаре. Чтобы не сойти с ума, я закрываю глаза и по привычке переношусь в свою внутреннюю библиотеку. Там пахнет старой бумагой, кожей и пылью в солнечных лучах. Среди бесконечных книжных полок я всегда чувствовала себя лучше, чем среди людей. Книги не судят, не задают лишних вопросов, не ломают волю и не шантажируют.

А здесь, в этой дешевой комнате, — только густая, пульсирующая боль, от которой нет спасения. И страшнее всего то, что огромная доля вины за этот ужас лежит на мне. Мои ладони всё еще помнят тяжесть табуретки и тот страшный, влажный хруст.

Не знаю, сколько проходит времени. Я стою, вперившись взглядом в дверь, пока та вдруг не распахивается. Входит Рустам. Он осматривается быстро, почти мельком — хищный, оценивающий взгляд профессионала. А потом, не говоря ни слова, начинает меня раздевать. Я замечаю краем глаза еще одного человека — его помощника, того самого, что утром высадил меня на вокзале. Но мне плевать.

Я не могу сопротивляться, не могу даже думать. Просто позволяю Рустаму снимать с себя одежду, как с безвольной тряпичной куклы. Его пальцы холодные и уверенные, они обжигают кожу сильнее, чем ледяной воздух хостела.

Рустам оборачивает меня чем-то огромным и тяжелым — кажется, своим пальто, — а потом подхватывает на руки и уносит в ближайший душ. Включает воду. Ледяные струи бьют по плечам, и я смотрю, как розовая пена стекает с моих рук и ног в слив. Кровь смывается, но ощущения липкости въедается под кожу.

Я дрожу так, что зубы стучат, но продолжаю стоять на месте, пока Рустам снова натягивает на меня какое-то покрывало и куда-то несет.

Прихожу в себя уже в салоне машины. Здесь так тепло и тихо. А главное не пахнет кровью.

Я верчу головой, пытаясь сфокусировать взгляд, и вижу Рустама — он что-то сосредоточенно щелкает в планшете, его профиль в свете уличных фонарей кажется высеченным из камня. Горло перехвачено спазмом, я не понимаю, что ему сказать.

Хотя, если вспомнить, что это за человек, логичным будет спросить:

— И что дальше? Будешь меня шантажировать? Заставишь делать то, что ты хочешь?

— А сама ты чего хочешь? — спрашивает Рустам, медленно поворачивая голову ко мне. Его глаза в темноте кажутся абсолютно черными, непроницаемыми.

Кто бы знал… Больше всего на свете я хочу вернуться на два дня назад. Когда я ехала в Питер, считала себя взрослой и свободной, а единственным моим горем были мысли о бывшем. С этим можно было смириться. А как жить с тем, что я — убийца?

— Он умер?

Рустам на секунду задумывается, глядя в окно, а потом качает головой и тычет на вход хостела. Там уже стоит скорая. Они выносят человека на носилках, он держится за голову и яростно размахивает свободной рукой, что-то крича врачам.

Облегчение накатывает такой мощной волной, что у меня кружится голова. Я даже смеюсь — истерично, от чистого восторга, чувствуя, как из глаз брызгают слезы.

— Живой! Господи, живой. Я, получается, зря тебя беспокоила.

— Все могло закончится хуже, — его голос звучит ровно, почти обыденно. — Хотя мне приятно, что ты в первую очередь позвонила именно мне.

— Ты просто был ближе всех, — я пытаюсь защититься, кутаясь в покрывало. — И я не хотела в тюрьму. Даже за тяжелые травмы можно сесть.

— Можно, конечно. Особенно когда свидетелей нет. Ты что там делала?

— В той комнате? Услышала крики.

— А в хостеле? Там рядом нормальная гостиница.

— Устала, хотела спать.

— Выспалась? — издается он, а меня словно на гейзере подкидывает.

— Не надо мне читать нотаций! — вскидываюсь я, чувствуя, как страх сменяется привычным раздражением.

— Тебя могли убить, изнасиловать.

— Ну конечно, ты бы не пережил, если бы это сделал кто — то кроме тебя.

— Чушь не неси. Просто не надо ходить там, где тебе не место!

— А где мое место, Рустам? А? — я кричу это ему в лицо, чувствуя, как внутри всё дрожит от несправедливости. — Нет в этом мире мне места. Я никому не нужна! Даже этому чертовому Леше ты заплатил, чтобы он терпел мое занудство. Только не смей мне лгать.

Рустам смотрит на меня так внимательно, будто сканирует каждую частичку моего лица, каждую пору, каждую невысказанную мысль.

— Твое место рядом со мной. И когда ты это осознаешь, все будет гораздо проще.

Я не нахожу слов. Просто отворачиваюсь к окну, где мелькают огни ночной трассы, и теснее заворачиваюсь в одеяло. В этот момент возвращается водитель, небрежно бросает мою сумку на переднее сиденье, и машина плавно, но мощно срывается с места.

Закрываю глаза, пытаясь доспать то, что прервал женский крик. Но сон рваный,