помнит. Да и вообще хотела бы забыть. Свет этот тоже отвращает ее от ее молодости. Если бы свет просто не любил ее, а он любил досаждать ей. Он не мог забыть. Причем таких будничных вещей. Того, что она еврейка, что она некрасива, что она вульгарна. Еще когда она носила фамилию Фриш, украла у лавочницы апельсин. Никогда о таком ничтожном преступлении не вспоминали так долго. Навязать себя свету, покорить его? Слова эти так же далеки от правды, как и она сейчас от ответа. Она понимает себя, но не всегда. Смотрит на Чатковского. Тот опять скажет себе — раз и навсегда, — что она глупа. А может, она танцует, стараясь перечеркнуть память людей. Тогда бы танец ее назывался: позабудьте, пожалуйста, что я такое! Она медленно стягивает меховую накидку с плеч. Они некрасивы. Встает. Мысль ее вот-вот облечется в слова. Она уверена в ней, но не в своих словах. «Может, для того я танцую, — репетирует она про себя, — чтобы свет ни в чем меня не попрекал. Чтобы на то время, пока я танцую, он забывал, что во мне есть плохого. Так нередко рождается искусство».

— Не знаю для чего, — сдается она, ей не сладить с этим заумным лексиконом. Она все обращает в шутку. — Но могу потанцевать с вами.

После выпитого Кристина Медекша становилась нервной и бестактной. Если двое уединялись, это выводило ее из себя, и она их разводила. Проносилась по всем комнатам, всюду совала нос под каким-нибудь предлогом. Могло показаться, что она пришла с дюжиной сумочек, так как одна, пожалуй, не успевала бы так часто теряться.

— Знаю, — кричала она, — я оставила ее у камина!

Ничего подобного. Зато там, в большом, двойном кресле, нашли приют Мина Зайончковская и Говорек.

— Должна вас побеспокоить, — а пока они стояли по сторонам, дожидаясь, когда она кончит обшаривать кресло, Кристина то и дело выпрямлялась, чтобы их успокоить. — Минутку, сейчас вы займете свои места. Я уже покидаю вас, мои золотые. — Затем, скорее возбужденно, чем шутливо. — А вы помните, — спрашивала, — как вы сидели?

И заталкивала их в кресло, прижимая друг к другу, превращая их в игрушку, в какую-то детскую игру, когда надо сложить что-то по прилагаемому образцу. Переплетала им ноги.

— Ах, — попискивала она, — еще подушечку под голову. — Заставляла их повернуться лицом друг к другу, крестя им лбы. — Ну, спокойной ночи!

И с высунутым языком летела в соседнюю комнату, пересказывая все первому же встречному. Ей казалось, что она чудно веселится.

— Ваши волосы и глаза час от часу становятся все чернее, — этими словами задержал ее подле себя Костопольский. — И так каждую ночь?

Кристина в подобном сегодняшнему состоянии все ей непонятное истолковывала как намек эротического свойства, а выпив несколько рюмок, она уже вообще ничего не соображала.

— Каждую ночь? — повторила она и громко рассмеялась. Когда Кристина ни слова не понимала, она обычно подхватывала последнее, что слышала, как ей казалось, саму соль.

— Вы смеетесь. — Костопольский смотрел на нее с удовольствием, которое слегка омрачалось сознанием, что время не позволит ему это удовольствие приумножить. — Я ведь серьезно!

Она и сама не знала, что говорит, но получилось к месту:

— Мне все равно. Когда мне весело, я смеюсь и над серьезными вещами.

Но на самом-то деле она не смеялась и над веселыми, ибо смеялся у нее только рот. Горло ее душил уже не смех, а тревожившее ее возбуждение, которое всякий раз мешало ей искренне отдаваться развлечению, — так боль в сердце может отогнать сон.

— А что же в вашей жизни самое серьезное? — Костопольский в тот вечер заговаривал со всеми, кому было весело.

Он так мечтал, чтобы они помогли ему стать одним из них. Но решение, которому он не помешал созреть в себе, воспрещало разрастаться зернышкам радости, которые он хватал. Его занимал отъезд, все, с ним связанное, было не просто. За годы своей политической карьеры он накопил кучу денег. Он боялся попасться, переводя их за границу. Ни один способ не казался ему безоговорочно верным. А тут еще надо было спешить.

— Политика, — продекламировала Кристина, — для меня единственно серьезная вещь!

— О, трудно поверить, но они стали еще чернее, — снова удивился глазам Кристины Костопольский. И тотчас же вспомнил — этим он, кстати, постоянно утешал себя, — что будет приезжать. Как только обоснуется, устроится, разок-другой как-нибудь приедет в Варшаву, просто так. Не сразу! Но надежда на это не отметала и некоторых сомнений. Как люди, самые близкие, расценят его отъезд из страны? А если посчитают это бегством? Тогда произойдет разрыв — Костопольский нахмурился. Кристина это заметила.

— А у вас, — закричала она, — мысли становятся все чернее.

— Вот-вот будут розовыми, — пробормотал он. — Так уж настроила меня эта ваша политика.

Он знал о ее национал-радикализме.

— Вы против нас? — спросила она.

Он содрогнулся. Вспомнил, как умирала его мать. Доктора мучили и мучили ее уколами. Отец схватил одного из них за руку и попросил: «Дайте ей спокойно умереть».

— Нет, — ответил он и, пока произносил это коротенькое слово, проверил, так ли, и согласился, что так оно и есть. — Я был у власти во времена, когда о молодых не говорили. Мы сами ими были. А вы — детьми. Так что не могу привыкнуть к тому, что надо вас бояться.

— А нас кто-нибудь боится? — Кристина задала этот вопрос наверняка. Она любила слышать в ответ, что да.

— Вы будущее, — объяснял Костопольский, — а его все боятся. Не именно вас.

— А мы совершенно ничего не боимся! — Кристина, задетая за живое, перешла на крик. — Мы знаем, что лучше вас разбираемся, что такое государство. И государство в нас разберется.

— Государство! — Костопольский задумался. Сколько же сот раз в своей жизни он произносил это слово. Заклинал им. Что оно для него сегодня? Опять слово, написанное на бумаге, линия, идущая вниз, указывая путь к упадку. Мог бы он к давней своей страсти вернуться? Власти ему не было жаль. Минута, когда он ее утратил, оставалась для него по-прежнему горькой, он чувствовал ее вкус, просчитался, вот и все. В собственной судьбе он вычеркнул бы сам факт отставки,