талант на всех, — Ал усмехнулся, плавно переходя к коленям и бедрам. — У меня эксклюзивный, пожизненный контракт с одной-единственной рыжей упрямицей, которая совершенно не умеет себя жалеть.

Спустя полчаса такого ювелирного восстановления Лера почувствовала, что снова может дышать и даже двигаться. Тяжесть ушла, возвращая телу привычную, звенящую легкость.

— А теперь, — Ал поднялся и галантно подал ей руку, — одевайся. На соседней улице есть одно очень тихое грузинское кафе, и я совершенно не собираюсь сегодня стоять у плиты.

Лера счастливо рассмеялась, набрасывая на плечи теплое кашемировое платье.

Заведение оказалось крошечным, с приглушенным желтым светом бра, массивными дубовыми столами и тихой, бархатной музыкой из старенького проигрывателя у барной стойки. В этот поздний час они были здесь практически единственными посетителями.

Пожилой, седой официант в безупречно накрахмаленном фартуке почтительно принес им горячие, истекающие сыром хачапури, шкворчащее мясо с гранатовыми зернами на глиняной кеци и пузатую бутылку густого, рубинового домашнего вина.

Ал откинулся на спинку плетеного стула, с искренним удовольствием любуясь тем, как Лера с аппетитом уплетает ужин. Ее щеки снова порозовели, а в глазах зажегся тот самый любимый им живой огонек.

— Знаешь, — она отломила хрустящий край лепешки и посмотрела на мужчину поверх своего хрустального бокала. — Геннадий Эдуардович сегодня весь день косился на меня так, будто ждал, что я достану из спортивной сумки гранату. Ни одной придирки, ни одного крика. Ты ведь с ним поговорил тогда, в костюмерной?

Ал невозмутимо сделал глоток терпкого вина.

— Исключительно о его здоровье, душа моя. Объяснил, как вредно нервничать в его преклонном возрасте и как опасно плести интриги на сквозняке. Видимо, мои настоятельные медицинские рекомендации дошли до адресата.

Лера укоризненно покачала головой, но на ее губах играла совершенно счастливая улыбка.

— Ты невыносимый человек, Змиенко. Но без тебя меня бы там давно сожрали.

— Я не позволю никому портить твои выступления, — баритон Ала стал серьезным, он протянул руку через стол и мягко накрыл ее прохладные пальцы. — Завтра я забираю себе новое крыло в больнице. Буду формировать свою бригаду и работать так, как считаю нужным. Борис Ефимович сдался без боя.

— Значит, мы оба сегодня вышли абсолютными победителями? — девушка переплела свои пальцы с его пальцами.

— Мы всегда выходим победителями. Иначе в нашей с тобой жизни просто не бывает.

Огромный зал главного театра страны тонул в бархатном, торжественном полумраке. Лишь сцена была залита безжалостным, слепящим светом мощных софитов, выхватывающим из темноты каждую пылинку. В воздухе густо пахло жженой канифолью, нагретым деревом старых кулис и тем особенным, наэлектризованным напряжением, которое всегда предшествует большой премьере.

Оркестровая яма взорвалась мощным, трагичным аккордом Чайковского.

Лера сорвалась с места. Широкий, немыслимый по своей высоте прыжок — гранд жете. На долю секунды она буквально зависла в воздухе, бросая вызов самой гравитации, идеальная, невесомая, вытянутая в звенящую струну. Приземление было абсолютно бесшумным, мягким перекатом с носка на полную стопу. Ни единого лишнего движения, ни намека на ту чудовищную усталость, которая свинцом наливала икры после трех часов непрерывного прогона.

Она не просто танцевала. Она дышала этой музыкой, растворяясь в каждом такте, оставляя на этих истертых досках всю свою душу.

Внезапно из темноты партера раздался резкий, сухой хлопок.

Дирижер мгновенно опустил палочку. Оркестр захлебнулся на полуноте, скрипки издали жалобный визг. Кордебалет замер, тяжело и сбито дыша.

Лера опустила руки, чувствуя, как по спине катятся капли пота. Она привычно приготовилась к разносу — Геннадий Эдуардович славился тем, что мог остановить оркестр ради того, чтобы полчаса кричать на солистку из-за неправильного наклона головы.

Но балетмейстер, стоявший у самого края оркестровой ямы, выглядел совершенно иначе. Он непрерывно промокал лысину платком, а рядом с ним, опираясь о бархатную спинку кресла первого ряда, стоял сухой, подтянутый мужчина в строгом номенклатурном костюме и роговых очках.

— Валерия, голубушка, подойдите к рампе, — голос Геннадия Эдуардовича звучал до тошноты елейно. В нем не было ни капли привычного металла.

Лера подошла к краю сцены, щурясь от бьющего в глаза света. Сбоку, у самых кулис, неровно дыша, стояла Светлана. Ее лицо пошло некрасивыми красными пятнами, а руки нервно теребили край балетной пачки.

— Товарищи артисты, минуточку внимания! — балетмейстер повернулся к замершей труппе. — Сегодня на нашем прогоне присутствует товарищ Игнатьев из Министерства культуры. Как вы знаете, на повестке дня стоял вопрос об утверждении финальных списков на весенние гастроли в Париж, на сцену Гранд-опера.

В зале повисла такая звенящая тишина, что было слышно скрип старых кресел в партере. Гастроли во Францию были пределом мечтаний, пропуском в другой мир и высшей наградой для любого советского артиста. За это место плелись самые грязные интриги и ломались судьбы.

Человек в строгом костюме сухо кашлянул и взял слово:

— Министерство внимательно следило за вашей подготовкой, товарищи. Нам нужна безупречная репрезентация советского искусства на Западе. Мы отсмотрели материалы и приняли окончательное решение.

Игнатьев развернул тонкую красную папку.

— Первой солисткой, исполняющей заглавные партии во всех пяти спектаклях парижского турне, безоговорочно утверждается Валерия. Ваша техника сегодня… это было феноменально. Приказ министром уже подписан.

У Леры перехватило дыхание. Мир на секунду пошатнулся. Она знала, что танцует лучше всех, она отдала этому театру всё свое здоровье и юность, но до последнего момента Светлана со своими высокопоставленными покровителями дышала ей в затылок, готовая вырвать эту поездку зубами.

— А как же… второй состав? — дрогнувшим, срывающимся на истерику голосом подала реплику Светлана из-за кулис. — Геннадий Эдуардович, вы же говорили…

Балетмейстер скривился, словно от зубной боли, и поспешно отвел глаза от своей недавней фаворитки. Угроза доктора Змиенко отправить его на принудительную пенсию с обширным инфарктом оказалась гораздо весомее любых обещаний министерским чиновникам. Жить Геннадию Эдуардовичу хотелось гораздо больше, чем плести интриги.

— Светлана, душенька, вы едете в составе кордебалета, — быстро пробормотал балетмейстер, отворачиваясь к оркестру. — Нагрузки на солистку предстоят колоссальные, ваше здоровье может не выдержать. Вопрос закрыт. Маэстро, давайте с шестнадцатой цифры! И живо, живо, товарищи, не расхолаживаемся!

Музыка ударила снова, смывая повисшее напряжение.

Лера вернулась на исходную позицию. В груди билось огромное, горячее чувство абсолютного триумфа. Ее талант признали на самом высшем уровне, а ядовитая змея, метившая на ее место, была раздавлена и отправлена в задние ряды. И хотя Лера знала, что в этом стремительном крахе интриг есть немалая заслуга одного невыносимо самоуверенного хирурга