Я не выдержал и заржал.

— Чего ты? — спросил подошедший Николай.

— Ничего, — сказал я. — Но есть и хорошие новости, наш Ратибор спасён.

Стоило пыли осесть, и жизнь стала возвращаться в своё русло.

Первым делом началась стройка

Сидор с Павлом взялись за первый домик, что задумывался как времянка для проезжих. Я, если честно, ожидал, что дело будет двигаться неспешно, по-деревенски: сегодня разметили, завтра подумали, послезавтра привезли брёвна. Ничего подобного.

К вечеру у них уже стоял остов.

Работали плотники молча и слаженно. Сидор командовал, Павел таскал. Причём таскал одной рукой — вторая, обожжённая, ещё висела на перевязи и явно болела: я видел, как он морщится, когда забывается.

А потом я заметил, что Павел охотнее использует свою силу.

Павел клал доску, и она ложилась так, будто под неё подстраивались соседние. Кривоватая тесина, которую Сидор откладывал в брак, в руках Павла вдруг оказывалась именно той, что нужна в этом конкретном месте. А совсем никуда негодная, на первый взгляд, доска, идеально подходила для угла. Он вбивал нагель, и тот заходил идеально ровно, без сопротивления и сучков. Он проводил ладонью по бревну, и бревно, поворачивалось само и укладывалось плотно и ровно.

Сидор наблюдал за этим полчаса, потом отложил топор.

— Слышь, воин, — сказал он. — Я ведь двадцать лет с деревом.

— Ага, — задумчиво сказал Павел, явно не поняв к чему это.

— Я его как себя чувствую. Я по звуку знаю, где сучок, а где гниль. — Плотник почесал в бороде. — А ты как это делаешь?

Павел отвлёкся от работы, поглядел на напарника и немного смутился.

— Да я не то, чтобы делаю, — сказал он. — Я просто… прошу, и оно само.

— Кого просишь?

— Ну… его, — он похлопал по бревну. — Оно ж живое, считай. И помнит, каким было. Я его прошу лечь, как ему удобнее, чтобы нигде не давило, бревно и ложится.

Сидор долго молчал.

— Просит он, значит, — проворчал плотник наконец. — Я двадцать лет прошу, а оно ложится, как хочет. А ты ишь, древесный угодник, покоритель брёвен…

— Так у тебя, поди, интонация не та, —рассмеялся Павел.

Плотник взялся за топор и двинулся к следующей партии брёвен.

— Иди уже, шутник. Доски клади.

Я в это время ходил вокруг с угольком и вносил коррективы.

Домик по замыслу Сидора получался хороший, крепкий, добротный, но абсолютно неудобный.

— Дверь нужно здесь запланировать, — сказал я. — Она у тебя открываться будет внутрь и ровно на то место, куда ставят сумки. Человек зайдёт, поставит поклажу, а чтобы зарыть, заново вещи разбирать надо.

— Хм.

— Окно — не одно, а два, и вот тут, напротив. Чтоб сквозняк шёл насквозь, летом иначе задохнутся. И ставни делай не такие большие, чтоб закрывать, не свешиваясь.

— Дельно, — признал Сидор.

— Лавки для спанья, дело хорошее, но лучше кровать сделать. И сместить её в дальний угол, чтобы посередине оставалось место для стола. И крючья для одежды, хотя бы четыре, вот на этой стене.

— Сплошные переделки! — возмутился плотник.

— Так один раз переделаешь — и потом двадцать таких домиков по одному образцу. — Я развёл руками. — Или каждый раз будешь слушать, как гости ругаются.

— Убедил, — буркнул Сидор. — А отхожее место?

— Отдельно, за домом, шагов на двадцать. И обязательно с ямой, а не просто так. И вот тут, — я показал угольком, — навес и бочка с водой. Руки мыть.

— Зачем?

Я подумал, как объяснить средневековому плотнику про санитарию, микробы и статистику кишечных инфекций.

— Затем, — сказал я, — что чистыми руками и есть вкуснее. Да и расстройства живота не будет.

Сидор поразмыслил.

— Логично, — сказал он.

— Так, — раздалось за спиной. — А чего это ты тут бездельничаешь?

Я обернулся.

Елена стояла в двух шагах, скрестив руки, и смотрела на меня тем самым взглядом, от которого у меня возникало желание срочно вспомнить о делах на кухне.

— Почему это, я весь в делах?

— За мной давай, — сказала она. — Хватит с досками возиться, для этого есть двое здоровых мужиков. Будем тебя наукам учить.

— Каким наукам? — заинтересовался я.

— Энергию жизни тебе покажу, — Елена поправила сумку на плече. — Я ведь тебе обещала, а ты всё увиливаешь то на кухню, то на судилище. Всё, кончилась твоя вольница. Пошли.

Эпилог

Перед самым отъездом Айвен вызвал старосту и отвёл его в сторону, к плетню, где их никто не мог слышать.

Сергей, предчувствуя недоброе, шёл туда, как на эшафот.

— Разговор будет короткий, хоть и неприятный, — сказал советник.

Староста закивал, не поднимая глаз на Айвена.

— Давал я тебе время на исправление, но вижу, что оно без надобности, — начал Айвен без предисловий. — Ты ведь единственный представитель власти в этой деревне. Тебя чужой барон зажал, а ты воды в рот набрал.

— Ваша милость, я…

— Не перебивай. Ты сидел в зале и слушал, как твою племянницу называют девкой, которая на титул позарилась. Слушал и молчал. И до этого даже слова баронету сказать не посмел. Он ведь у себя всю ночь вас держал?

— А что я мог поделать? У него ведь воины.

— Вот ты и не пытался. Ты собственную племянницу не смог уберечь. За родную кровь побоялся вступиться, а чего уж о людях говорить? Как ты собираешься людей своих защищать? Придут чужаки, станут свои условия навязывать, а ты и продашь всех, так же как Марису.

— Но вы же… — Сергей задохнулся. — Вы же мне сами говорили! Вчера! Что надо прислушиваться, что надо учиться, что вы мне даёте время подумать!

— А я вижу, что ты не исправишься, — сказал советник. Он смотрел на Сергея без злости и это было хуже всего. — И дело даже не в выводах. Выводы, дело наживное. Дело в том, что духу в тебе маловато. Когда всё спокойно, ты неплохой староста: и книгу ведёшь, и споры разбираешь, и людей знаешь. А как появляются проблемы, ты перестаёшь быть головой и становишься виляющим или, что хуже, поджатым хвостом. Прячешься за спины, ждёшь, пока решат за тебя, и потом