не хочу, чтобы меня погрузили с ними. С тяжелым сердцем, злой на самого себя за то, что не сопровождал Давида, я вышел из гетто и сел в трамвай. К счастью, я стоял рядом с вагоновожатым. Следующая остановка была главный вход в гетто. И вдруг… я не поверил своим глазам — Давид стоял там со своим рюкзаком. Водитель не мог достаточно быстро затормозить — я выпрыгнул и подбежал к нему. Невозможно передать словами ту радость, которую я почувствовал…　

В Румбульском лесу. Слева направо: Семен Пейрос, Давид Зильберман, Перси Гурвич. 1969 г.　

И еще: если ты думаешь, что я не был причастен к вашему побегу, то ты заблуждаешься, мой дорогой Перси. Незадолго до этого я уже знал, что вы хотите “собрать чемоданы”. Я увидел случайно в дровяном складе приготовленный вами провиант, который висел на проволоке в печке, принадлежавшей моему предшественнику. Откровенно говоря, это не было надежным укрытием. Но я не хотел, чтобы вы что-то меняли, вы должны были это почувствовать.　

Тут наступил кульминационный момент — был “прощальный вечер”. Я никогда его не забуду! Из-за большого количества шнапса, который я вынужден был выпить, чтобы вам ничего не было заметно, мое возбуждение было все же не такое, как у вас. Но если бы я не напился, вы могли бы прийти к абсурдной мысли, что я с вами играю в фальшивую игру. Такая мысль могла бы прийти вам на ум, так как вы имели свое представление обо мне. Итак, я должен был играть роль человека вне подозрений и напиваться, напиваться!　

Вы, дорогой Перси, и Давид — “профессиональные беглецы” — устроили мне в ту ночь хорошую “заботу”! Пожилые господа Пейрос и Михельсон и даже “цыпленок” Миша, всегда всего боявшийся, также оказались предметом моей “заботы”. Маленький Миша, я его так жалел! Вы должны были часто его выводить на двор для естественных надобностей. Миша единственный, чье фото у меня имеется. Эта фотография уже много лет стоит на почетном месте на моем письменном столе. Как часто в тихие часы я близок с вами!　

Софа — жена Михаила Пейроса и Семен Пейрос.

А теперь, дорогой Перси, я вкратце опишу тебе то утро, которое наступило после вашего ночного побега. Я хочу быть с вами честным — кое-что зависело и от моего поведения. Несмотря на “наркоз”, который вы мне подсунули, я был достаточно бдителен и должен был лишь слегка вывести себя из бредового состояния.　

Я вошел в вашу комнату, и действительность в момент предстала перед моими глазами — опьянения как не бывало. Я сразу же отрезвел. Вы оставили на полу разбитое сырое яйцо. Я сделал шаг к окну и очень обрадовался, что вы додумались уйти через окно, а не через дверь, — это был большой плюс для меня. Так как было еще рано и все спали, я вел себя тихо, чтобы дать вам еще пару часов. Лишь в 8.00 пришел на кухню тот дьявол, чтобы, как всегда, сожрать лучшие куски. (Я не помню его имени. Ему никогда ничего не нужно было, кроме хорошей жратвы.) И тогда проявился мой настоящий актерский талант. В большом возбуждении, бормоча что-то несвязное, я ворвался на кухню. “Ушли! Ушли!” — повторял я много раз. С серыми окаменевшими лицами они стояли и спрашивали меня: что случилось? “Все, все!” — был мой бессвязный ответ. Тогда они поняли: “Евреи?” — “Да!” — вырвалось у меня, и моя голова поникла.　

Евреев сегодня должны были увести под надзором. Потом началось прочесывание гетто. Из-за того, что это произошло так поздно, моя жизнь висела на волоске. Эсэсовский палач был похож на пушку-огнемет. Он с радостью разорвал бы меня своими кровавыми руками. Он кричал на меня, как бешеная собака; я едва мог это выдержать. Я возражал, доказывал, что ничего не мог знать о готовящемся на сегодня уничтожении евреев. Лишь сегодня утром я узнал об этом. Поэтому я не могу нести никакой ответственности, на чем и настаиваю. “Из этого ничего не выйдет! — угрожал он мне. — Ты еще попадешь в тюрьму!” Долго он еще неистовствовал и кричал.

Семен Пейрос и Перси Гурвич в гостях у Вильмы Пурини. Клейсты 1969 г.

Вскоре после этого скандала, через три дня, я получил приказ отправиться в рижские казармы, получить оружие и обмундирование и незамедлительно отправиться на фронт. До самой капитуляции в мае 1945 года я участвовал в этой бессмысленной войне, затем попал в советский плен и в ноябре того же года был освобожден.　

Моя семья со мной, мой дом остался цел. Что еще нужно маленькому человеку? Итак, мой дорогой Перси, я заканчиваю. Я рассказал, что было после вашего побега и прошу, сообщи, что было с вами после этого. Передай привет остальным…»　

В 1973 году Карл Лоссе умер от сердечного приступа. На последнее письмо Перси Гурвича пришел ответ от зятя Лоссе с этим сообщением.　

С профессором Штайнингером Перси Гурвич переписывался регулярно по крайней мере до 70-х годов. Перси считал его человеком в высшей степени порядочным и был убежден, что именно ему вся группа евреев в Клейстах фактически обязана жизнью, так как накануне эвакуации института Штайнингер предупредил Перси, чтобы евреи не верили никаким басням эсэсовцев, будто бы их намереваются перевести в другие лагеря.　

Семен Пейрос и Перси Гурвич в бывшем Институте медицинской зоологии в Клейстах. 1969 г.

Конечно, Штайнингер в душе не был нацистом, напротив, про себя он возмущался жестокостями гитлеровцев, но из страха вынужден был им подчиняться — типичная судьба ученого при тоталитарном режиме.　

До войны Штайнингер был доктором биологических наук, профессором Берлинского университета. С приходом нацистов его назначили экспертом по расовым вопросам, на основании чего после войны комиссией союзников он был причислен к немецким военным преступникам, хотя в своей деятельности в меру своего положения старался помочь притесняемым. Так, в частности, он написал для нацистского расового ведомства в Берлине научный доклад на тему о караимах1, где утверждал, что караимы ни этнически, ни религиозно не имеют ничего общего с евреями, после чего, начиная с 1942 года, нацисты официально перестали преследовать караимов и многих из них освободили из тюрем и гетто.　

В первый же день прибытия Пейросов в Клейсты Штайнингер спросил у